Я заметил её ещё в четверг. Белую рубашку с голубыми полосками. Висела в шкафу рядом с моими вещами, как ни в чём не бывало.
— Лен, это что за рубашка? — спросил я вечером, когда она пришла с работы.
— Какая рубашка? — она даже не подняла глаз от телефона.
— Вот эта, белая. Я такую не ношу.
Она посмотрела, на секунду замерла.
— А, это... это же твоя, Дим. Ты забыл, что ли?
— Лена, я не ношу рубашки с голубыми полосками. Никогда не носил.
— Ну не знаю, может папа твой оставил, когда приезжал?
Мой отец носит только чёрные футболки. Всю жизнь. Лена это знает.
— Папа не носит рубашки.
— Тогда не знаю, Дим. Может, ты сам купил и забыл? У тебя память как у рыбки золотой.
Она улыбнулась, но улыбка вышла кривая. Я ничего не сказал. Повесил рубашку обратно и закрыл шкаф.
В пятницу я пришёл домой раньше. Должен был вернуться в восемь, но обсуждение отменили, и я был дома уже в шесть. Лена сидела на кухне, телефон прижала к уху, говорила тихо.
— Не можешь ты так делать... нет, я серьёзно... он может узнать...
Я кашлянул. Она подскочила, чуть телефон не уронила.
— Перезвоню, — быстро сказала она и положила трубку.
— Кто это?
— Маша. С работы. У неё проблемы с мужем.
— А почему ты так испугалась?
— Я не испугалась. Просто не ожидала, что ты так рано.
Она встала, подошла, поцеловала в щёку. Пахла от неё незнакомым одеколоном. Не моим точно.
— Ты духами новыми пользуешься?
— Нет. Это от Маши, наверное. Мы сегодня обедали вместе, она меня обняла.
Я посмотрел ей в глаза. Она не отвела взгляд, но я видел — руки у неё дрожат.
В субботу мы поехали к её родителям. За столом её мать спросила:
— Леночка, ты чего такая худая стала? На работе совсем заездили?
— Да нет, мам, просто в зал начала ходить.
— В какой зал? — я первый раз об этом слышал.
— В фитнес. Месяц уже хожу. Тебе не говорила?
— Не говорила.
— Ну вот, забыла. Извини.
Её отец налил мне водки, хлопнул по плечу.
— Дима, ты жену-то береги. Такая красавица — глаз да глаз нужен.
— Берегу, — сказал я.
Но внутри всё холодело.
Вечером, когда вернулись домой, я открыл её телефон. Знаю, это подло. Но я должен был узнать. Пароль она не меняла — дата нашей свадьбы.
Переписок подозрительных не было. Вообще ничего не было. Слишком чисто. Все сообщения за последний месяц — только с мамой, со мной, с коллегами. Как будто прошлась и всё стёрла.
Но в галерее я нашёл одну фотографию. Случайную, наверное. Лена в кафе, улыбается, рука мужская лежит на столе рядом с её рукой. Часы дорогие на запястье. Не мои часы.
Я положил телефон обратно. Села рядом, включила телевизор.
— Дим, ты чего молчишь весь вечер?
— Устал.
— Может, чаю хочешь?
— Не хочу.
Она положила голову мне на плечо. Я сидел как каменный.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Злишься. Я же вижу.
—Лена,, я повернулся к ней,, скажи честно. Что происходит?
— О чём ты?
— Ты же понимаешь, о чём я.
Она отстранилась, глаза забегали.
— Ничего не происходит. Ты параноишь.
— Чья рубашка в шкафу?
— Я же сказала...
— Чей одеколон на твоей коже?
— Дима, прекрати.
— Чья рука на фотографии в твоём телефоне?
Она побледнела. Открыла рот, закрыла. Потом встала, отошла к окну.
— Ты лазил в моём телефоне?
— Лазил. И что я должен был найти? Какую правду?
Молчание. Долгое, тяжёлое. Слышно было, как на улице машина проехала, как часы на стене тикают.
— Это ничего не заметный, — тихо сказала она.
— Что именно ничего не внушительный?
— Я не хотела... это просто так получилось...
— Кто он?
— Это неважно.
— Для меня важно, Лена.
Она обернулась. На глазах слёзы.
— Коллега. Мы работаем над одним проектом. Мы просто... разговаривали. Много. И как-то...
— Как-то переспали?
— Дима...
— Ответь.
— Да. Один раз. Нет, два. Я не хотела. Это ошибка. Я люблю тебя.
Я встал. Надел куртку.
— Ты куда? — она схватила меня за руку.
— Не знаю. Погулять.
— Дима, подожди. Давай поговорим. Я всё объясню.
— Объясни что? Ч
то ты изменила мне с каким-то типом с работы? Что врала мне в глаза? Что таскаешь его рубашку домой?
— Это не его рубашка!
— Тогда чья?
Она замолчала.
— Вот именно, — сказал я и вышел.
Ходил по улицам часа два. Звонила раз десять — не брал трубку. Писала — не читал. Когда вернулся, она сидела на полу в коридоре, прислонившись к стене. Лицо опухшее от слёз.
— Прости меня, — прохрипела она. — Прости, пожалуйста. Я идиотка. Я всё закончу. Я больше никогда...
— Лен, встань.
— Не уходи от меня. Я умру без тебя.
— Встань, пожалуйста.
Она встала, качнулась. Я обнял её. Не потому что простил. Просто не мог видеть её такой.
— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — сказал я. — Не знаю, смогу ли забыть
— Не знаю, смогу ли забыть.
Она кивнула, уткнулась мне в грудь.
— Я буду ждать. Сколько нужно. Я всё исправлю.
Прошла неделя. Я спал на диване. Мы почти не разговаривали. Она пыталась готовить мои любимые блюда, улыбалась робко, спрашивала, как дела. Я отвечал односложно.
В среду она пришла домой и протянула мне свой телефон.
— Вот. Пароль меняй на любой. Проверяй, когда хочешь. Я уволилась. Со следующей недели начинаю в другой компании.
— Зачем ты уволилась?
— Чтобы ты знал — всё кончено. Я не хочу его больше видеть. Вообще.
Я посмотрел на неё. Глаза красные, под ними синяки. Худее стала за эту неделю.
— А рубашка? — тихо спросил я.
Она вздохнула.
— Он оставил, когда ты был в командировке. В прошлом месяце. Я хотела выбросить, но боялась, что ты заметишь её отсутствие, если уже видел.
— Я в командировке был всего сутки.
— Знаю.
— а именно ты привела его сюда? В наш дом? В нашу кровать?
Она закрыла лицо руками.
— Я отвратительная. Я понимаю. Если хочешь уйти — я не держу.
Я молчал. Внутри всё кипело — злость, боль, обида. Но было и другое. Восемь лет вместе. Восемь лет смеха, планов, поездок. Восемь лет её руки в моей руке.
— Мне нужно время, — сказал я. — Много времени. Может, я не смогу. Может, это конец. Но пока я не ухожу. Пока остаюсь.
— Спасибо, — выдохнула тихо.
— Не за что благодарить. Я ещё не простил. Может, и не прощу никогда.
Прошло три месяца. Мы начали разговаривать. Не как раньше — что-то сломалось и не срасталось. Я ловил себя на том, что вглядываюсь в её лицо, когда она смотрит в телефон. Проверял карманы её куртки. Считал, во сколько она приходит с работы.
Она терпела. Отчитывалась, где была. Показывала переписки. Не обижалась на недоверие.
Но я понял одно. Доверие, как фарфоровая чашка. Разбить легко. А склеить так, чтобы не видно было трещин, — невозможно.
Сейчас мы всё ещё вместе. Она старается. Я стараюсь. Но по ночам, когда она спит рядом, я иногда смотрю на её лицо и думаю — а знаю ли я эту женщину на самом деле?
И ответа у меня нет.
Та белая рубашка давно в мусорке. Но память о ней никуда не делась. Она висит между нами невидимой стеной. И я не знаю, исчезнет ли она когда-нибудь.
КОНЕЦ