Видукинд не пропускал ни одного богослужения, хотя, как и положено оглашенному, всякий раз покидал храм до начала литургии верных. Огласительные беседы с ним проводил сам Алкуин, которого Карл попросил отложить ради этого другие дела.
- Трудно тебе с ним? – спросил Алкуина король через несколько дней.
- Легко, - ответил монах. – Он, как всякий, кого коснулась призывающая благодать Божия, «связан и упоен ею, погружен и отведен пленником в иной мир». А вот Альфрика и других я бы пока оставил оглашенными. Они не готовы. С их стороны Крещение будет формальным актом, данью лояльности.
- Пожалуй. А что ты скажешь о саксах? Теперь, когда посмотрел на них вблизи?
- Скажу, что ты несправедлив, приписывая им коварство. Они не коварны, хотя и непостоянны; у их верности другое основание, поскольку они, в сущности, дети.
- Гм!.. Забавы у этих малышей не ребячьи!
- Так ведь и настоящих детей ангелами считают лишь те, кто никогда не пытался их воспитывать, - рассмеялся Алкуин. – А я слишком долго был учителем, чтобы так заблуждаться... Что до Саксонии - Юлий Цезарь зашел туда, огляделся и тотчас вышел. И доложил Сенату и народу римскому, что галлы еще так-сяк, а вот германцы совсем бешеные, лучше их оставить в покое.
- Вряд ли можно говорить о покое, когда под боком завелся дракон. Отец не имел ресурсов для долгой войны, поэтому бил комаров, а я намерен осушить болото. Так какое, говоришь, основание у их верности?
- Привязанность. Как у детей. Твоя младшая дочь ударится в рев, если забрать у нее старых потрепанных кукол и предложить взамен дорогие и красивые новые игрушки – к старым она привязана. Люди Видукинда последовали за ним, как они полагали, на верную смерть: его вела воля Божья, а их – привязанность к вождю.
- Видукинд обратился, его люди просто последовали за ним, но для начала и этого достаточно, - кивнул король.
- А что такое, по-твоему, вера, Карл?
- Вера - это действие, - ответил Карл и на треть выдвинул из ножен меч: - Вот свидетель моей веры!.. Я не гожусь в миссионеры, Алкуин: трудно проповедовать то, чему всецело принадлежишь. Но я Minister Dei, Devotus Sanctae Ecclesiae defensor humilisque adiutor – как король, я связан этим долгом, а как человек, многим пожертвовал во имя его исполнения. Ни на что не взираю и не дорожу своей жизнью, только бы с радостью совершить поприще мое и служение, которое я принял от Господа Иисуса.
- Все верно, Карл. Вера – это действие. Доказательством веры апостола Петра было то, что он, простой рыбак, по слову Спасителя сотворил чудо: бросился в воду и прошел по ней аки посуху. Доказательство веры Видукинда – то, что он здесь. Если апостол ступал по воде, то сакс шел к тебе босиком по огню.
- Знаю. Надеюсь, меня нельзя упрекнуть в том, что я не проявил уважения. Я старался!
- Ты совершил незаметный подвиг человеколюбия, мой король. Сказано: Не радуйся, когда упадет враг твой, и да не веселится сердце твое, когда он споткнется. Иначе увидит Господь, и неугодно будет это в очах Его. Люди этого не оценят, на них произвело бы большее впечатление, если бы ты подверг своего врага жестокому поруганию. Но Бог замечает такие вещи. И я, смиренный монах, был бы горд, что служу величайшему из королей – если бы только мне было позволено испытывать гордость.
- Тебе, клирику, нельзя, ну а мне, воину, можно! – рассмеялся Карл. – В душе я горжусь, что приручил вестфальского оборотня. Он – мой великий враг! Никто и никогда не наносил франкам таких поражений. Его смерть или позор ничего не прибавили бы к моей славе, его честь дорога и мне, победителю, потому что увеличивает ценность моей победы.
Демон справедливости
Не только Видукинд обратил внимание, что его люди крутятся возле жеребят. Король тоже это приметил и велел принцу Карлу, который с товарищами – такими же подростками, сыновьями знатных лэйдов – занимался заездкой молодняка, принять саксов в свою компанию.
- Да чтобы никаких поганых шуток, - предупредил Карл-старший. – Жеребчиков вином не поить, не пугать, подпруги не подрезать, колючки под чепраки не класть. Кто так посмеется – ни одного зуба во рту не сохранит, да и с тебя спрошу, если что. И вообще – саксов не обижать, двухлеток для заездки выбери им лично, справных, не уросливых. Я этих коней им потом подарю.
- А Видукинду что подаришь? – ревниво спросил сын. Ему казалось, что Карл незаслуженно осыпает знаками дружеского расположения недавнего врага.
- Вот, думаю. Меч он получит, но этого недостаточно. Лошадь? Разве Испанца ему подарить?.. – король запрокинул голову, подставляя лицо кружащимся снежным хлопьям. Снегопад начался еще ночью, франки, смеясь, говорили, что-де это саксы привезли сюда суровую зиму своей родины. Те отшучивались, и это был добрый знак.
- Испанца?.. А не жирно ему будет? Чистокровный араб! – позволил себе возмутиться наследник. – Если на то пошло, награди кого-нибудь из своих. Но бывшего врага? За то только, что с повинной пришел? Это несправедливо!
- Несправедливо, - согласился король. – Вот что я тебе скажу, сын: не буди демона справедливости, его потом никакими экзорцизмами не уймешь. Он вечно жаждет крови и не может насытиться.
- Отец, боюсь, я не так умен, как сестрица Адель. Я что-то не понимаю.
- С мыслями: «Я этого не заслужил, за что это мне?», «Я этого достоин, дайте!», «А чем я хуже?..» и «Почему я должен?..» люди делают много зла. У кого эти мысли застряли в голове, тот конченый человек. Твой сводный брат вечно нудит, почему он горбат, а ты красавчик, и почему он, первенец, не может наследовать – это же несправедливо!.. Приятно иметь с ним дело?
- Ужасно, - честно признался Карл-младший, которому старший братец доставил немало мучительных минут.
- Он не может жить с людьми, зато теперь и сидит взаперти в келье, а ведь я растил из него полководца. И еще одно: Верденская казнь была справедливой, по закону мятежники заслужили смерть. Тебе понравилось?
- Нет!.. – в глазах мальчика плеснулся ужас, он зябко передернул лопатками, как будто ему за ворот кинули пригоршню снега. – Я до сих пор слышу их крики.
- Я тоже, - тихо сказал ему отец. – Это наше возмездие, наше бремя – бремя власти, которая обязывает судить и карать, иначе все обратится в хаос. Но только у Бога справедливость и милосердие не противоречат друг другу, а наша земная правда всегда неполна, как частично и наше представление о другом человеке. Ты понимаешь меня?
- Теперь да. Можешь дарить своему ручному дракону арабских скакунов, можешь его искупать в золоте – слова не скажу.
- Как, как ты его назвал? – расхохотался Карл.
- Это не я, это наши воины его прозвали – «Ручной королевский дракон»... Значит, можно прощать и непростительные вещи, отец?
- Не имеющие оправдания - не значит непростительные. Но – да, таким, как этот сакс, - можно. Я не был уверен, правильно ли поступаю, пока не увидел его. Это было - как «да» и «нет»: да!
- А он тебе нравится! Почему?
- Потому что он дракон, а не змея. Есть клыки и когти, но нет яда. Он достаточно великодушен, чтобы платить за благодеяние любовью, а не ненавистью.
- А разве побежденный может быть великодушным? - удивился принц.
- Может, - улыбнулся Карл. - Если у твоего врага избыток самолюбия, твоя доброта не пойдет ему впрок. Гордыня – мать подлости: человек, обладаемый этой страстью, не признает ошибок, не кается в злодеяниях, не благоговеет перед святыней, не помнит добра и не умеет быть благодарным. Словом, если ты делаешь добро, знай, кому делаешь! И помни – кто пожалеет об ужаленном заклинателе змей!
- Папа, - неуверенно начал мальчик и замялся, словно ожидая позволения продолжать.
Ему стукнуло тринадцать, он уже год как сражался и даже под присмотром дяди водил войска в бой. И стеснялся детского слова «папа», предпочитая почтительное «отец» - совсем как Карл-старший в его годы. Усмехнувшись этой мысли, король ободрил его:
- Я тебя слушаю.
- Папа, я хочу понять... Это важно для меня, я ведь принц, я учусь, как быть королем. Эта победа много значит для тебя, правда?
- Бесконечно много. У меня еще не было такого сильного противника. Гунольд и Дезидерий в сравнении с саксом – просто две кучи дерьма весом... – Карл запнулся, видимо, прикидывая вес куч. – Видукинд мог бы стать первым королем Саксонии, и он был достоин попытаться получить этот приз. Я бы отступился, если бы речь шла еще об одном скипетре в моей коллекции. Но эта война – во имя вещей неизмеримо более важных, чем наши с ним амбиции. Я не мог ее проиграть.
- Значит, твоя самая важная победа выглядит вот так?
- А как? – улыбнулся Карл-старший. – Нужно было заставить его сутки простоять на коленях за воротами, с веревкой на шее?.. Это очень осложнило бы наши отношения.
- Ты же мог просто покончить с ним – и никаких отношений. Больше не о чем говорить.
- Думаешь, победа – это триумф, как во времена цезарей? Ликующая толпа, триумфатор на колеснице, за которой в цепях влачатся пленные вражеские вожди?.. Победа – порог, который нужно переступить обоим – и победителю, и побежденному. От того, как они переступят этот порог, зависит, что их ждет дальше – союз или новая война. Месть уничтожает и славу, и плоды победы. Я хотел сделать наши народы братьями не только по крови, а не проглотить кусок, который невозможно переварить.
- Значит, Рим пал потому, что проглатывал слишком большие куски?
- И поэтому тоже. Но главным образом потому, что между римлянами и покоренными народами не было равенства. Галлы, бритты, иберы, египтяне чувствовали себя униженными и копили обиды. Вот поэтому, сын, мои законы одни для всех, хотя франкам это и не нравится.
- А почему ты его встретил как брата? Обнял, за стол посадил рядом, не знаешь, чем одарить?
- Чтобы утешить. Ему пришлось сдаться, просить о милости – это трудно, тяжело. Ты тоже будешь решать судьбу побежденных – не смущай сердца уже огорченного, остерегайся ранить его жестом или словом. Ты не знаешь судов Божиих, не знаешь, почему Бог предал твоего врага в твои руки - может, затем, чтобы испытать тебя. Победа и поражение ставят тебя перед самим собой, обнаруживают то, чего ты, может, о себе и не знал. Не глумись над тем, кого смирила рука Господня - помни, что и ты можешь оказаться на его месте. Многие из сильных подверглись крайнему бесчестию, и славные преданы были в руки других. Почтив побежденного, ты тем самым покажешь себя достойным славы и чести.
- Я понял, пап, - тряхнул такими же, как у отца, не поддающимися расческе кудрями принц.
- Попробуй лошадиный гребень. Мою гриву он берет, - весело хмыкнул Карл-старший и окончательно взлохматил шевелюру наследника пятерней.