Петр толкнул тяжёлую стеклянную дверь кафе «Старый причал» ровно в 13:47. Он помнил время, потому что именно тогда его телефон завибрировал в кармане пальто — пришло сообщение от жены: «Не забудь забрать костюм из химчистки, вечером у тёти Лены юбилей». Он ответил коротким «Ок» и вошёл.
Внутри пахло свежемолотым кофе, корицей и чем-то неуловимо старым — может быть, лаком старой мебели или книгами, которые здесь никто никогда не читал. Петр направился к стойке, привычно заказал американо без сахара и только потом повернулся, ища свободный столик у окна.
Она сидела в углу, почти у самой стены, где свет едва добирался. Светло-серая водолазка, тёмные волосы, на столе перед ней раскрытый ноутбук и чашка с остывшим латте. Она смотрела в экран, но не печатала. Просто смотрела.
Петр замер.
Он узнал её мгновенно — по той самой привычке чуть наклонять голову влево, когда она о чём-то думает. По тонкой серебряной цепочке на шее, которую она носила ещё в девятом классе. По тому, как она поджимала нижнюю губу, когда что-то её раздражало в тексте.
Катя.
Екатерина Сергеевна теперь, конечно. Но для него всегда была просто Катя.
Он не подошёл сразу. Простоял почти минуту, держа горячий стакан в руках, пока пальцы не начали неметь. Потом всё-таки сделал шаг. Ещё один. И ещё.
— Привет, — сказал он тихо, словно боялся, что она сейчас исчезнет, как мираж.
Катя медленно подняла глаза. Сначала не узнала. Потом её зрачки расширились, как будто кто-то резко включил свет внутри.
— Петя?.. — выдохнула она почти беззвучно.
Он кивнул. Поставил кофе на её столик, не спрашивая разрешения. Сел напротив.
Молчание повисло тяжёлое, как мокрое пальто.
— Ты… здесь живёшь? — наконец спросила она.
— Нет. Приехал по делам, шучу конечно живу сдесь. А ты?
— Я здесь уже четыре года. Преподаю в университете. Литературу двадцатого века.
Петр невольно улыбнулся краешком губ.
— Ты всегда знала наизусть больше всех.
— А ты всегда списывал у меня контрольные по русскому, — парировала она, и в её голосе мелькнула та самая старая искра.
Они оба замолчали, потому что дальше начиналась территория, на которую ступать было страшно.
Петр был женат одиннадцать лет. У него была дочь-подросток, ипотека, машина цвета мокрого асфальта, отпуск раз в два года в Турции или Египте, стабильная зарплата в IT-компании и ощущение, что жизнь в целом удалась. Не блестяще. Не трагично. Просто удалась.
Катя была замужем семь лет. Муж — врач, нейрохирург, много оперирует, редко бывает дома. Детей нет. Квартира в новом районе, ремонт в скандинавском стиле, подписка на три литературных журнала и привычка читать по ночам, когда муж спит.
А теперь они сидели напротив друг друга в кафе, и воздух между ними дрожал.
— Ты изменился, — сказала Катя.
— Постарел?
— Нет. Просто… стал тише.
Петр пожал плечами.
— Жизнь приучает.
Она посмотрела ему прямо в глаза — так, как умела только она: без вызова, но и без жалости.
— А я, наоборот, стала громче. Внутри. Всё время хочется кричать, а нельзя.
Он не спросил почему. И так было понятно.
Они проговорили почти три часа. Сначала осторожно — про работу, про родителей, про общих знакомых, кто развёлся, кто уехал, кто спился. Потом всё быстрее, всё ближе к тому, о чём нельзя было говорить вслух.
Когда Катя сказала: «Помнишь, как мы целовались за спортзалом после выпускного?», Петр почувствовал, как сердце ударило под рёбра так сильно, что дыхание сбилось.
— Помню, — ответил он хрипло. — Ты тогда ещё плакала.
— Потому что ты сказал, что уезжаешь в Москву и больше мы не увидимся.
— Я был идиотом.
— Да, — согласилась она спокойно. — Но я тебя всё равно любила.
Слово упало между ними, как камень в воду. Круги пошли по поверхности, расходиться, расходиться…
Петр посмотрел на часы. 16:52. Он опаздывал уже на всё, на что только можно было опоздать.
— Мне нужно идти, — сказал он.
Катя кивнула. Но не встала.
— Мы ещё увидимся? — спросила она.
Петр долго молчал.
— Если ты этого захочешь.
Она улыбнулась — грустно, устало, но по-настоящему.
— Я всегда этого хотела, Петя.
Он вышел из кафе, не обернувшись. Потому что знал: если обернётся — уже не уйдёт.
Следующие две недели были похожи на лихорадку.
Они начали переписываться. Сначала редко — одно сообщение в день, нейтральное. Потом чаще. Потом ночью. Потом фотографиями — не интимными, нет. Просто: вот мой кофе сегодня утром. Вот снег за окном. Вот книга, которую читаю. Вот закат, который я увидела с балкона и сразу подумала о тебе.
Каждое такое сообщение было как укол адреналина прямо в сердце.
Жена ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает. Дочь была занята своими переходными бурями. Работа шла своим чередом. А Петр жил в двух реальностях одновременно: в одной он был примерным семьянином, в другой — человеком, который каждую ночь засыпал с телефоном в руке, перечитывая последнее сообщение от Кати.
Они встретились второй раз через семнадцать дней. В том же кафе, в тот же час. Только теперь оба знали, зачем пришли.
Они говорили обо всём и ни о чём. О книгах. О фильмах. О том, как изменился город. О том, как не изменились они сами.
А потом Катя сказала тихо:
— Я не хочу больше притворяться, что это просто ностальгия.
Петр смотрел на её руки — тонкие пальцы, коротко стриженные ногти, обручальное кольцо, которое она не снимала.
— Я тоже, — ответил он.
Они не поцеловались в тот день. Даже не прикоснулись. Но когда они вышли на улицу, снег падал крупными хлопьями, и оба понимали: обратной дороги уже нет.
Третья встреча была в маленькой съёмной квартире на окраине, которую Катя сняла на два месяца «для работы над диссертацией». Муж думал, что она действительно работает. Петр сказал дома, что едет в командировку на три дня.
Они не бросились друг к другу с порога. Слишком долго ждали.
Сначала просто сидели на кухне и пили чай. Потом Катя включила старую пластинку — Высоцкого, тот самый альбом, который они слушали в одиннадцатом классе на кассетном магнитофоне. Потом они танцевали — медленно, неумело, смеялись над собой. Потом сели на диван и долго молчали, держась за руки.
Когда Катя наконец положила голову ему на плечо, Петр почувствовал, как внутри что-то окончательно сломалось. Не больно. Просто сломалось. Как будто до этого он всё время держал дыхание, а теперь выдохнул.
Они не говорили громких слов. Не давали обещаний. Не строили планов. Они просто были вместе — впервые за много лет по-настоящему вместе.
Потом началась самая тяжёлая часть.
Жизнь не желала оставаться на паузе.
Жена Петра стала подозрительнее. Стала спрашивать, почему он так часто берёт телефон с собой даже в ванную. Почему стал раздражительным. Почему перестал смеяться над её шутками.
Муж Кати начал звонить чаще. Присылать фотографии из операционной — «смотри, я сегодня спас человека». Катя отвечала коротко и виновато улыбалась экрану.
Оба чувствовали, как вокруг них сжимается кольцо.
Они стали осторожнее. Реже встречались. Переписывались в мессенджерах, в которых можно быстро удалить удалить сообщение. Но каждый раз, когда они виделись, им казалось, что время ускоряется и одновременно замедляется.
Однажды ночью Катя написала:
«Я больше не могу врать. Это разрывает меня пополам».
Петр ответил через сорок минут — самые долгие сорок минут в его жизни.
«Я тоже».
Развязка наступила неожиданно.
Жена Петра нашла в его машине шарф. Не её шарф. Тёмно-синий, с маленькой вышивкой в виде птицы. Катя однажды обронила его на заднем сиденье.
Разговор был коротким и страшным.
— Кто она? — спросила жена без слёз.
Петр молчал долго. Потом сказал:
— Одноклассница. Мы не виделись много лет.
— И что теперь?
Он не знал, что ответить.
На следующий день Катя позвонила мужу и сказала, что уходит. Не потому что разлюбила. А потому что разлюбила лгать.
Муж не кричал. Не угрожал. Просто сказал:
— Я знал, что когда-нибудь это случится. Ты никогда не смотрела на меня так, как смотрела на него на той фотографии в десятом классе.
Катя заплакала впервые за много лет.
Они встретились через неделю после того, как оба ушли из своих семей.
Не в кафе. Не в съёмной квартире. На набережной, где зимой почти никого нет.
Снег лежал толстым слоем. Река была покрыта льдом. Было очень холодно.
Катя пришла первой. В той самой серой водолазке. Без шапки. Волосы растрепал ветер.
Петр подошёл и остановился в двух шагах.
— Я всё разрушил, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Мы оба разрушили то, что уже давно было разрушено.
Они стояли молча. Потом Катя шагнула к нему и обняла. Крепко, до боли.
— Я не знаю, что будет дальше, — прошептала она. — Но я знаю, что без тебя я уже не могу.
Петр закрыл глаза.
— Я тоже.
Снег падал им на плечи, на волосы, на ресницы. Они стояли так долго, что замёрзли до дрожи.
А потом пошли — куда-то вперёд, по набережной, не разбирая дороги.
До и после.
Жизнь разделилась навсегда.
И ни один из них уже не хотел возвращаться в «до».