Пролог: Фасад
Солнце всегда светило в их спальне ровно в семь утра. Катя знала это, даже не открывая глаз. Оно лизало ее веки теплым, медовым языком, обещая день, выстроенный из уютных привычек. Первым делом — не будильник, а тихий щелчок его механизма в соседней комнате. Потом — бумажный шелест. Записка.
Она потянулась рукой к прикроватной тумбочке, и пальцы нашли знакомый сложенный листок. Бумага была плотной, дорогой, пахла его парфюмом — нотками сандала и чего-то холодного, медицинского.
«Доброе утро, любимая. Я, Андрей, твой муж. Ты — Катя. Сегодня среда. У тебя небольшие проблемы с памятью, но не волнуйся, это временно. Выпей таблетку, она поможет. В холодильнике — твой йогурт с манго. Я скоро буду, сегодня у нас особенный вечер. Люблю тебя безумно. Твой Андрей».
Ровный, аккуратный почерк. Буквы, как солдаты. Катя улыбнулась сонной, благодарной улыбкой. Он такой заботливый. Он все продумал.
Рядом с запиской лежала одна-единственная таблетка. Матовая, перламутрово-белая, без каких-либо опознавательных знаков. Она положила ее на язык. Таблетка была безвкусной, но, растворившись, оставляла легкое послевкусие миндаля и металла. Она запила водой из стакана, который, она знала, будет полным каждое утро.
Встав с кровати, она обвела взглядом комнату. Это был идеальный макет счастливой жизни. Свадебная фотография в серебряной рамке: она в облаке белого кружева, он — смотрящий на нее взглядом, полным обожания. Свежие пионы в вазе на комоде (он помнил, что она их любит). Мягкий кашемировый плед, брошенный на кресло у окна. И повсюду — стикеры. Маленькие, желтые, навязчивые маячки в тумане ее забывчивости.
«Где ключи? — В синей вазе в прихожей!»
«Сковорода с антипригарным покрытием — в верхнем шкафу слева!»
«Чай „Эрл Грей“ — в красной жестяной банке!»
«Любимый фильм Андрея — „Осенняя соната“ Бергмана. Включи в 21:00».
Она провела пальцем по стикеру с фильмом. Бергман. Ей почему-то казалось, что она ненавидит Бергмана. Что его фильмы — это черно-белые черви, вползающие в душу. Но, наверное, это тоже провал в памяти. Андрей же знает лучше.
Она вышла из спальни в гостиную. Квартира была тихой, стерильно чистой и… плоской. Как декорация. Звуки с улицы доносились приглушенно, будто снаружи был не город, а огромная, звукоизолирующая вата. Она подошла к окну, собираясь открыть его, вдохнуть настоящий воздух. Ручка не поддавалась. Она потянула сильнее. Ничего. Окно было заперто. Не просто на замок, а наглухо. Герметично.
Легкий укол тревоги, тонкий, как иголка, кольнул под ложечкой. Она отступила от окна. «Не волнуйся, — сказала она себе вслух, голосом Кати, нежным и покладистым. — Он наверняка заботится о твоей безопасности. На улице плохая экология. Или шумно».
На кухне она включила кофемашину. Жужжание аппарата было единственным живым звуком в этой тщательно выверенной тишине. Пока кофе капал в чашку, ее взгляд упал на собственное отражение в темном стекле духовки. Женщина лет тридцати пяти, с приятными, но какими-то… размытыми чертами. Добрые глаза. Аккуратная стрижка. Она выглядела как иллюстрация к статье «Идеальная жена». Она улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось в ответ. Но в глубине глаз что-то шевельнулось. Что-то чужое и испуганное.
«Ты — Катя, — прошептала она. — Ты любишь пионы, „Эрл Грей“ и Бергмана. У тебя любящий муж. Все в порядке. Просто выпей кофе».
Но когда она поднесла чашку к губам, запах горького зерна вызвал в мозгу не образ утра с Андреем, а вспышку: тесная гримерка, запах грима и пыли, ослепительная рамка зеркальных лампочек, и чей-то смех — хриплый, сиплый, от сигарет. Свой собственный смех.
Чашка дрогнула в ее руке, кофе расплескался на идеально чистый пол.
В этот момент в прихожей щелкнул замок.
«Катюша, я дома!» — донесся его голос, теплый, как солнечный свет в спальне.
И все сомнения, как по команде, отступили, растворились, утянутые на дно подспудным послевкусием миндаля и металла. Она наклонилась, чтобы вытереть лужу, и улыбка снова вернулась на ее лицо. Улыбка Кати.
Она еще не знала, что этот день будет последним днем ее неведения. Что сегодня утром, сбив с тумбочки записку и таблетку во сне, она сделала первый, крошечный надлом в хрустальном фасаде своей жизни. И что из этой трещины уже начинает сочиться тьма.
Где-то в глубине ее разума, заслоненная химической завесой, проснулась и зашевелилась другая женщина. Женщина по имени Ольга. И первое, что она попыталась вспомнить, — это как кричать.
Глава 1: Миндальное послевкусие
Вечер был выдержан в безупречной тональности. Мягкий свет ламп, Шопен из скрытых колонок, стейки средней прожарки. Андрей рассказывал о своих отчетах, о тупом начальнике, о пробках на Садовом кольце. Катя кивала, вовремя подставляла тарелку для соли, смеялась в нужных местах. Ее смех звучал в ее собственных ушах как чистый, слегка фальшивый колокольчик. Она ловила себя на том, что наблюдает за своими действиями со стороны: Вот сейчас она наклонила голову, выражая участие. Вот сейчас она касается его руки. Правильно. Так и надо.
«Ты сегодня какая-то отстраненная, солнышко,» — сказал он вдруг, откладывая нож и вилку. Его глаза, обычно теплые карие озера, стали внимательными, сканирующими. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, как будто проверял качество проекции.
«Просто устала, наверное,» — ответила Катя, и ее собственная усталость внезапно стала реальной. Она чувствовала тяжесть в каждой кости, будто несла на плечах невидимый груз. Груз этой роли. Откуда взялась эта мысль? Роли?
«Выпей воды,» — мягко, но настойчиво сказал он и налил ей стакан. Рядом с ее бокалом для красного вина, до краев полным, но нетронутым.
Она сделала глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и на мгновение прочистила туман в голове. В этом кратком просветлении она увидела деталь: манжета его безупречно белой рубашки была чуть потерта, почти незаметно бахромилась нитка. Странно. Он был таким педантичным в одежде. Еще она заметила легкое дрожание его пальцев, когда он поправлял салфетку. Он был напряжен. Почему?
«Помнишь, как мы выбирали этот стол?» — спросил он, возвращаясь к трапезе, его голос снова стал бархатным, любящим. — «Ты сказала, что он должен быть массивным, как якорь. Чтобы наш дом был крепостью».
Она не помнила. Она смотрела на дубовую столешницу и видела только кусок обработанного дерева. Никаких воспоминаний, никакой эмоциональной привязки. Вместо этого ее ум услужливо подкинул другой образ: шаткий столик в закусочной, заваленный папками с пьесами, два дешевых кофе и ее собственный, настоящий, резкий голос: «Я сыграю эту роль, даже если мне придется вывернуть себя наизнанку. За эти деньги я стану кем угодно».
Она сглотнула комок, который вдруг встал в горле. Еда потеряла вкус.
«Конечно, помню,» — солгала она, и ее голос прозвучал хрипло.
Его взгляд снова стал пронзительным. «Катюша, ты точно в порядке? Может, тебе нужна еще одна таблетка? На ночь?»
Слово «таблетка» прозвучало как щелчок выключателя. Внутри нее все сжалось. Инстинктивный, животный ужас. Нет. Только не это. Не этот миндальный туман.
«Нет, нет, все хорошо,» — поспешно сказала она, заставляя себя улыбнуться. — «Просто… переутомилась. Давай посмотрим наш фильм?»
Удовлетворение мелькнуло в его глазах. Контроль восстановлен. «Конечно, любимая. Иди готовься, я уберу со стола».
В гостиной, укутавшись в кашемировый плед, который пахло только химчисткой, она смотрела черно-белые кадры «Осенней сонаты». Лив Ульман плакала на экране. Катя (Ольга?) чувствовала, как холодный пот стекает по ее спине. Каждый диалог о невысказанном, о потерянном времени, о фальши между самыми близкими людьми бил точно в нерв. Это был не фильм. Это было зеркало. Кривое, треснувшее, но зеркало.
Андрей сидел рядом, держа ее руку. Его ладонь была горячей и влажной. Он не смотрел на экран. Он смотрел на нее. Наблюдал. Его большой палец водил по ее костяшкам, ритмично, почти гипнотически.
Когда на экране начались титры, он выключил телевизор. Тишина в комнате стала густой, давящей.
«Пойдем спать,» — сказал он, и это прозвучало как приказ.
В спальне на прикроватной тумбочке уже лежала новая записка и новая, единственная таблетка. Матовая, перламутровая. Ловушка для разума.
«Я… я хочу сначала принять душ,» — сказала она, избегая смотреть на белый кружок.
«Хорошо,» — согласился он, но его взгляд не отпускал. — «Я буду ждать».
Ванная была ее единственным убежищем. Ей разрешалось закрывать здесь дверь. Она щелкнула замком и прислонилась к прохладному кафелю, закрыв глаза. Дрожь, которую она сдерживала весь вечер, вырвалась наружу. Зубы стучали. Она подошла к раковине, плеснула ледяной воды в лицо и посмотрела в зеркало.
Женщина с мокрыми прядями волос и безумными глазами смотрела на нее. Кто ты? — спросила она беззвучно. Губы в отражении повторили движение.
И вдруг, под напором чистого, немедикаментозного ужаса, в памяти что-то дрогнуло. Не образ. Ощущение. Ощущение грима на лице — липкого, тяжелого, забивающего поры. И голос, ее голос, раздраженный и уставший: «Смывай эту штукатурку, Ольга. Ты не лицедей XIX века, ты должна выглядеть живой».
Ольга. Имя упало в сознание, как камень в черную воду, и пошли круги.
«Ольга,» — прошептала она зеркалу. И имя показалось странно знакомым на языке. Правильным.
За дверью послышались шаги. «Катюша? Все в порядке?» — голос Андрея был мягким, но она уловила в нем стальную нотку нетерпения.
«Да, сейчас выйду!» — ее собственный голос прозвучал визгливо.
Она быстро вытерла лицо, пытаясь стереть с него следы паники. Выйдя из ванной, она увидела, что он уже в постели, читает какую-то скучную финансовую газету. Таблетка и стакан воды по-прежнему ждали ее на тумбочке, как стражники у порога сна.
«Не забудь, солнышко,» — сказал он, не отрываясь от газеты.
Она взяла таблетку. Перламутр холодно блестел при свете лампы. Она поднесла ее ко рту, сделала вид, что глотает, и запила водой, позволив таблетке остаться под языком. Горьковатый привкус немедленно заполнил рот.
«Спокойной ночи, Андрюша,» — прошептала она, гася свет.
«Спокойной ночи, Катя. Спи крепко».
Она легла на спину, ощущая под языком крошечную, смертоносную пилюлю. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул с уверенностью тюремщика, знающего, что камеры заперты.
Ольга (да, это было ее имя, она цеплялась за него, как за спасательный круг) осторожно приподнялась на локте. Тихо, как тень, сползла с кровати и на цыпочках прошла в ванную. Заперлась. Выплюнула таблетку в унитаз и спустила воду. Звук кажущегося ей оглушительным потопа воды заставил ее зажмуриться.
Она стояла, дрожа, опершись о раковину, и ждала. Ждала тумана, отключки, возвращения покладистой Кати. Но ничего не происходило. Только страх был кристально чистым и острым. И вместе со страхом приходила ясность. Химическая завеса начинала рваться.
Она открыла шкафчик над раковиной. Стандартный набор: ее дорогие кремы, его лосьон для бритья, зубные пасты. И на верхней полке, задвинутая в дальний угол, лежала маленькая, смятая пачка сигарет «Ява» и дешевая пластиковая зажигалка. Катя, согласно стикерам и рассказам Андрея, ненавидела курение. У нее была аллергия.
Ольга взяла пачку. Она была почти полная. Ощущение шершавой бумаги между пальцами вызвало мощную, почти насильственную волну памяти: тесное пространство за кулисами, нервную затяжку перед выходом на сцену, едкий дым, смешивающийся с запахом пыли и пота. Ее пространство. Ее ритуал.
Она сунула пачку и зажигалку в карман халата. Это был первый шаг. Первый акт неповиновения. Первый признак того, что под маской Кати что-то живое и непокорное начинает дышать.
На следующее утро не будет ни записки, ни таблетки. Они останутся лежать в пыли под кроватью. И женщина, которая проснется, уже не будет Катей. Это будет кто-то другой. Кто-то, кто только что сделал первый, робкий вдох после долгого удушья. И этот вдох пахнет табачной пылью, театральной пылью и свободой, от которой кровь стучит в висках от ужаса.
Глава 2: Под кроватью
Сон был черным и бездонным, как колодец. В нем не было сновидений — лишь ощущение падения. Падения в себя. Когда она проснулась, ее первым чувством была не растерянность, а леденящая, кристальная ясность. Солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы, комната была погружена в серый предрассветный сумрак.
Она не пошевелилась. Лежала на спине и слушала. Его дыхание рядом — ровное, глубокое, довольное. Тиканье дорогих швейцарских часов на его запястье. Гул кровотока в собственных ушах. Голова… голова была тяжелой, но ясной. Не было привычного ватного тумана, той мягкой прострации, в которой тонули все острые углы мыслей. Вместо этого сознание было похоже на свежевымытое окно, за которым открывался пустынный, чужой пейзаж.
Она осторожно повернула голову. На прикроватной тумбочке не было белого листка. Не было таблетки. Был только одинокий стакан с водой, на поверхности которой дрожала пылинка.
Паника, острая и беззвучная, кольнула ее в живот. Он заметит. Он обязательно заметит. Она приподнялась, заглянула за тумбочку. Ничего. Потом скользнула взглядом по полу. И увидела.
У самого края, в пыли, которую не могла достать щетка робота-пылесоса (еще одна идеальная деталь этого идеального ада), лежал сложенный квадратик бумаги и в полушаге от него — маленькая белая пилюля. Они выглядели как выброшенный мусор. Как улики.
Она затаила дыхание. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, он проснется от этого стука. Медленно, сантиметр за сантиметром, она сползла с кровати, опустилась на колени на ковер. Ковер был густым, дорогим, глушил любые звуки. Она протянула руку, подцепила записку и таблетку. Бумага была холодной. Таблетка — скользкой.
Она встала, зажав их в потной ладони. Куда? Нельзя просто выбросить в корзину. Он проверяет. Он все проверяет. Ванная? Смыть? Но он мог услышать звук бачка.
Ее взгляд упал на горшок с декоративным фикусом в углу комнаты. Земля. Она подошла к нему, быстрыми движениями отгребла немного грунта у стебля, засунула туда записку, свернутую в тугой рулон, и таблетку, придавила землю обратно. Следы притоптала. Фикус стоял, невозмутимо зеленый, хранитель ее первой тайны.
Она вернулась в постель, легла, притворившись спящей. Через десять минут зазвонил будильник. Мелодия была нежной, но сегодня она резала слух, как сигнал тревоги.
Андрей потянулся, зевнул. Первым делом он повернулся к ней, положил ладонь ей на лоб. «Доброе утро, солнышко. Как спалось?»
«Нормально,» — выдавила она. Голос был хриплым от напряжения.
Его рука скользнула с ее лба на тумбочку. Пальцы нащупали пустое место, где должна была лежать записка. Он замер. Она прикрыла веки, наблюдая за ним сквозь ресницы. Видела, как его лицо, еще мягкое от сна, натянулось, стало острым. Он сел на кровати, осмотрел пол вокруг тумбочки. Его дыхание участилось.
«Катя,» — сказал он, и в его голосе уже не было ни капли утренней неги. — «Записка. И таблетка. Ты их взяла?»
Она притворилась, что только что проснулась, протерла глаза. «Записка? Нет… я… я только что открыла глаза. Может, ты не положил?»
«Я всегда кладу,» — его голос был тихим и опасным. Он встал, начал методично, с преувеличенной аккуратностью осматривать комнату. Заглянул под кровать. Провел пальцем по поверхности тумбочки, как будто ища невидимую пыль. Его движения были резкими, роботизированными. Паника, которую он излучал, была заразной и животной. Он боялся не за нее. Он боялся за свой хрупкий, выдуманный мир, который дал первую трещину.
«Наверное, упали,» — сказала она, стараясь, чтобы голос дрожал естественно, от смущения, а не от ужаса. — «Я могла во сне задеть…»
Он не ответил. Он опустился на четвереньки и заглянул под кровать с таким сосредоточенным видом, будто искал там убежавшего зверя. Потом встал, лицо его было бледным. «Ничего. Ничего нет».
Он посмотрел на нее. Его глаза сканировали ее лицо, искали признаки неповиновения, симуляции, пробуждения. Она сделала свое лицо максимально пустым, открытым, немного испуганным — лицом Кати, которая потеряла свою спасительную инструкцию.
«Ничего страшного,» — насильно вставил он в голос теплоту, но она слышала сталь. — «Просто небольшая накладка. Я… я приготовлю тебе завтрак. Особенный. Ты любишь сырники с малиновым соусом, помнишь?»
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из спальни, и она услышала, как на кухне громко, почти яростно, захлопывались шкафчики.
Как только его шаги затихли в кухне, она вскочила с кровати. Теперь ее гнала не просто ясность, а инстинкт выживания. Она должна знать. Она подошла к комоду, к той самой свадебной фотографии. Она взяла тяжелую серебряную рамку в руки.
На снимке они смеялись. Она в белом, он в черном. Фон размыт. Она вглядывалась в черты женщины. Милое лицо, светлые волосы, улыбка до ушей. Ничего знакомого. Это была не она. Это была другая. Мертвая.
Потом она перевела взгляд на него. На Андрея. Любящий взгляд, обнимающая рука. И тут случилось это. Не галлюцинация. Скорее, наложение. Как если бы под одним изображением проступило другое, снятое на ту же пленку, но в момент агонии. Его улыбка на фото дрогнула, сползла вниз, превратившись в оскал боли. Глаза, только что сиявшие любовью, потемнели, стали пустыми, влажными, как у раненого животного. На его виске проступила темная жилка, пульсирующая яростью или горем. А главное — в этих глазах она увидела не любовь к невесте, а отчаянную, голодную потребность. Взгляд не на жену, а на протез. На костыль для души.
Она моргнула. Изображение снова стало идеальным, счастливым. Но впечатление осталось. Как шрам на сетчатке. Она поставила фотографию на место, отвернувшись к стене.
Теперь она двигалась по квартире, как сомнамбула, но с диким, обострившимся вниманием. Она открывала шкафы. Платья, блузки, юбки — все одного стиля, мягкого, женственного, немного старомодного. Все идеально выглажены и пахли одним и тем же кондиционером для белья. Ни пятнышка, ни потертости. Одежда манекена.
В спальне она потянула за ручку верхнего отделения гардероба. Оно поддалось неохотно, было почти пустым. И там, в дальнем углу, лежала маленькая плюшевая коробочка, обитая потертым синим бархатом. Не ее. Не Катино. Слишком… личная.
Она вытащила ее. Руки дрожали. Открыла.
Внутри, на белом атласе, лежал простой браслет — разноцветные стеклянные бусины, нанизанные на эластичную нить. Дешевый, безделушка из курортного ларька. И сложенный вчетверо клочок бумаги из блокнота, с рваным краем.
Она развернула его.
Всего три слова, написанные печатными буквами, торопливо, с сильным нажимом, почти продавившим бумагу:
ТЫ НЕ КАТЯ.
Воздух вырвался из ее легких со свистом. Она отшатнулась, как от удара током. Коробочка выпала из рук, браслет звякнул об пол. Она прижала ладони к вискам. Голова закружилась, но это был не химический туман. Это была настоящая, первобытная паника. Крик, который рвался из горла, застрял где-то в пищеводе, превратившись в беззвучный спазм.
«Ты не Катя…» — прошептали ее губы сами по себе.
И тут, как эхо, из глубин памяти, из-под плит чужих воспоминаний, отозвался другой голос. Мужской, низкий, усталый, с легким акцентом, который она не могла идентифицировать. Голос доктора Левина? Возможно. Он говорил спокойно, почти апатично: «Ваша задача — быть ею. Дышать ею. Стать ею. Забудьте Ольгу. Ольги здесь нет. Пока не кончится эксперимент. Или пока вы не сломаетесь. Помните: если вы сорветесь, он сломается окончательно. А вы останетесь ни с чем. Ни денег, ни роли, ни себя».
Ольга. Да. Ее звали Ольга. И она была актрисой. Настолько хорошей, что забыла, где кончается сцена.
Она подняла браслет. Стеклянные бусины были теплыми от ее руки. Она помнила этот браслет. Купила его на набережной в Ялте, после особенно удачного, пьяного вечера, лет десять назад. Носила все то лето, пока нитка не порвалась и бусины не рассыпались по грязному полу общежития. А теперь он здесь. В доме призрака. Предупреждение. Амулет. Якорь.
Она надела его на запястье. Дешевое стекло блеснуло в сером свете комнаты. Это было первое, что было ее. По-настоящему ее.
Снизу, с кухни, донесся запах жареного творога и малины. Идиллия продолжалась. Но актриса уже сняла маску. И теперь ей предстояло сыграть самую сложную роль в своей жизни — роль Кати, которая начинает подозревать, что она не Катя. Перед зрителем, который убьет ее, если догадается, что спектакль окончен.
Она спрятала записку в карман халата, рядом с пачкой «Явы». Два артефакта реальности. Два оружия.
«Катюша! Завтрак готов!» — донесся снизу его голос. Он снова звучал ровно, любяще. Он взял себя в руки. Значит, и она должна.
«Иду, дорогой!» — крикнула она в ответ, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал почти естественно.
Она спустилась вниз, натянув на лицо маску спокойствия, под которой бушевала настоящая, живая, чудовищная правда. Игра на выживание началась. И ставка в ней была ее собственная личность. А может, и жизнь.
Глава 3: Сквозь толстое стекло
Сырники были идеальными. Пушистыми, румяными, с воздушной сметаной и ярко-красным малиновым соусом. Андрей наблюдал за каждым ее движением вилки.
«Ну как?» — спросил он, и в его глазах читалась не просто надежда на одобрение, а что-то более темное: потребность в подтверждении реальности. Если она ест, если она наслаждается — значит, Катя здесь. Значит, мир держится.
«Вкусно,» — сказала она, и это была правда. Еда была единственным, что в этом кошмаре оставалось по-настоящему реальным, материальным. Она ела, стараясь не выглядеть жадной, но и не слишком медлительной. Играла нормальность.
«Я сегодня, может, возьму выходной,» — неожиданно сказал он, отпивая кофе. — «Побудем вместе. Погуляем».
Удар под дых. Ловушка захлопывалась. Весь день под его наблюдением. Ни секунды наедине с собой, со своими обрывками.
«Не надо, Андрюша,» — возразила она мягко. — «У тебя работа. Я не хочу, чтобы ты из-за меня…»
«Для тебя я всегда все отменю,» — перебил он, и в его улыбке не было тепла, была решимость. — «Ты сегодня… хрупкая какая-то. Я не хочу оставлять тебя одну».
Потому что боишься, что я что-нибудь найду. Или вспомню.
«Хорошо,» — покорилась она. Сопротивляться было опасно.
После завтрака он велел ей одеться потеплее — на улице, по его словам, было ветрено. Он сам выбрал для нее одежду: мягкие замшевые брюки, свитер из ангоры того нежного персикового цвета, который «так ей шел», и бежевое пальто. Все это было частью костюма Кати. Ольге хотелось сорвать с себя эту чужую шкуру, разодрать ее в клочья.
Город за окном машины казался нереальным. Не потому, что был фантастическим, а потому, что был слишком нормальным. Люди шли по своим делам, светило осеннее солнце, в парке играли дети. Но она смотрела на это сквозь тонированное стекло автомобиля и чувствовала себя экспонатом в передвижной витрине. Он вел машину, одной рукой держа ее пальцы. Его прикосновение было тяжелым, собственническим.
Он парковался у входа в большой парк. «Помнишь, как мы здесь впервые гуляли? Ты тогда упала, катаясь на роликах, и разодрала коленку».
Она молчала. Она не помнила. Вместо этого ее ум подсовывал другое: запах краски и древесной пыли, голые доски сцены под ногами, и чувство головокружительной свободы перед выходом, когда ты еще не персонаж, но уже не себя. Ожидание прожектора.
«Катя?» — он остановился, сжал ее руку. — «Ты меня слушаешь?»
«Прости, задумалась,» — сказала она, заставляя губы растянуться в улыбку. — «Конечно, помню. Было больно, но ты так заботился обо мне».
Удовлетворение мелькнуло в его глазах. Ложь сработала. Они пошли дальше. Он говорил, она кивала. Он покупал ей каштаны, она держала пакетик в руках, не в силах заставить себя есть. Он указывал на места, где якобы происходили их «важные моменты». Она видела только чужие декорации.
И тут, у входа в кафе с синими зонтиками, она увидела ее. Ту самую женщину из кафе. Ирину. Она стояла, курила, и смотрела прямо на них. Нет, прямо на нее. Взгляд был не случайным, а прицельным.
Ольга (она все чаще думала о себе этим именем) почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была не галлюцинация. Это была связь с миром снаружи.
Андрей тоже ее заметил. Его рука на ее локте сжалась, как тиски. «Пойдем отсюда,» — пробормотал он, пытаясь развернуть ее в другую сторону.
Но было поздно. Женщина уже шла к ним, решительно затушив сигарету.
Последовала сцена в кафе. Слова Ирины били, как молотки, выбивая щепки из ее хрупкой новой идентичности. «Ольга… танцы… вечеринка у Светки… вино на костюме Бориса…». Каждое слово было ключом, который не подходил к замку памяти, но тревожил его, заставлял скрипеть и подавать признаки жизни. В голове вспыхивали не образы, а ощущения: ритм музыки, липкость разлитого вина на пальцах, взрыв смеха в груди. Ее смех.
Андрей пытался остановить это, его голос становился все резче, в нем появилась та самая сталь, которую она слышала утром. Когда он разорвал визитку, это был не просто жест ревности. Это был акт уничтожения доказательств. Сжигание мостов в реальность.
В машине царила гробовая тишина. Он сжимал руль так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела в окно, чувствуя, как внутри нее кристаллизуется нечто твердое и холодное. Решимость. Страх никуда не делся, но теперь у него появился союзник — ярость.
«Кто она?» — спросила она тихо, уже не как запуганная Катя, а как следователь, требующий ответа.
Его реакция — крик, агрессия, приказ забыть — только подтвердил ее догадки. Он не просто скрывал правду. Он ее боялся. Значит, правда была сильнее его.
Вечером, после его нервных извинений и попытки вручить новую таблетку (которую она снова сумела не проглотить, спрятав за щеку и позже выплюнув в унитаз), он заснул первым, истощенный собственным напряжением.
А она лежала и слушала. Слушала тиканье часов, шум в своих ушах и нарастающий гул правды. Она не была Катей. Она была пленницей в декорациях чужой трагедии. И ее тюремщик спал рядом, уязвимый и опасный.
Она осторожно слезла с кровати. Ей нужно было думать. Искать. В гостиной, в свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь щели в шторах, квартира выглядела еще более нереальной, как музейный зал после закрытия. Она подошла к книжному шкафу. Книги были подобраны со вкусом: классика, современная проза, несколько альбомов по искусству. Ни одной с пометками, закладками, потертостями. Бутафорские книги.
Она потянула за ручку ящика в письменном столе. Заперто. Все ящики были заперты. Вся квартира была красивой, удобной, мертвой клеткой.
И тогда она услышала шаги. Он не спал? Нет, шаги были слишком легкими, нервными. Он ходил по спальне. Потом послышался приглушенный голос. Он говорил по телефону.
Сердце Ольги заколотилось в унисон с его шагами. Она метнулась взглядом, ища укрытие. Гардеробная. Она проскользнула внутрь, прикрыв дверь, оставив узкую щель.
Через несколько секунд в спальню вошел он. Он был бледен, его лицо искажала гримаса беспокойства. Он достал телефон, быстро набрал номер.
«Она что-то вспомнила,» — его шепот был хриплым, полным ужаса. Он слушал, кивал. «Нет, не конкретику… но та женщина… да, та самая… Все идет не по плану. Она задает вопросы. Смотрит как-то не так… Нужно что-то делать. Я не могу… я не могу ее потерять. Вы понимаете? Я не переживу этого снова».
Он слушал еще немного, потом резко кивнул. «Да. Да, я понимаю. Завтра. Я привезу ее. Сделайте что-нибудь. Сбросьте настройки, как в прошлый раз. Только верните мне ее».
Он положил трубку. Постоял, глядя в пустоту, затем провел руками по лицу, сгорбился. В этот момент он выглядел не монстром, а сломанным, отчаявшимся ребенком. И от этого было еще страшнее. Потому что сломанные дети, цепляющиеся за свои игрушки, могут быть безжалостны.
Он повернулся и направился прямо к гардеробной.
Ольга отпрянула вглубь, завалилась за груду свитеров на верхней полке. Затаила дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, оглушает весь дом.
Дверь открылась. Свет из спальни упал внутрь, осветив ряд аккуратно развешанных костюмов Кати.
Андрей стоял на пороге, его фигура черным силуэтом вырисовывалась в проеме. Он не включал свет. Он просто смотрел внутрь. Дышал тяжело.
«Катя?» — позвал он тихо, почти ласково. — «Что ты здесь делаешь, а? Я так испугался…»
Он сделал шаг внутрь. Его рука потянулась к выключателю.
В этот момент где-то внизу, в подъезде, громко, требовательно зазвенел домофон.
Андрей вздрогнул, как от выстрела. Его рука замерла в воздухе. На его лице мелькнуло чистейшее, животное отчаяние. Он знал. Знал, кто это.
И Ольга, прижавшись к стенке в темноте, тоже поняла. Пришло время расчета. Доктор Левина, или её посланник, стучится в дверь их общего кошмара.
Игра в кошки-мышки заканчивалась. Начиналась охота.
Она была мышью, у которой только что отросли когти. И она была готова царапаться.
Глава 4: Доктор Левина и тихие санитары
Звонок домофона разрезал напряженную тишину гардеробной, как нож. Андрей замер, его силуэт в дверном проеме выглядел окаменевшим. В его спине, в сведенных лопатках, читалась вся история его паники. Это был не просто незваный гость. Это был приговор.
Звонок повторился — более длинный, настойчивый.
Андрей выдохнул ругательство, такое тихое и свистящее, что больше походило на стон. Он бросил последний взгляд в темноту гардеробной — Ольга замирала, вжимаясь в свитера, — и резко развернулся. Он вышел, прикрыв за собой дверь, но не до конца. Щель осталась.
Ольга слушала. Его шаги по паркету — быстрые, тяжелые. Он подошел к панели домофона у входной двери. Пауза. Потом его голос, искусственно-ровный: «Да?»
Женский голос из трубки был четким, безэмоциональным, без помех. Он доносился даже до гардеробной. «Андрей Соколов? Это клиника доктора Левина. У вас назначен сеанс на 17:00. Вы не явились. Мы проявили инициативу».
«Здесь… здесь какая-то ошибка,» — голос Андрея дал трещину. — «Я не… мне не нужен сеанс».
«Андрей, откройте дверь. Мы не будем это обсуждать через домофон. Это не соответствует протоколу».
Его молчание было красноречивее крика. Ольга слышала, как он шаркает ногами, как его дыхание сбивается. Он был загнан в угол.
Она поняла: это ее шанс. Единственный. Пока он там, в растерянности, пока эти люди снаружи…
Она бесшумно выскользнула из гардеробной. В спальне царил полумрак. Она метнулась к двери, ведущей в прихожую, но тут же остановилась. Бежать куда? Она в пижаме. На улице холод. У нее нет ключей, нет денег, нет телефона. Но остаться… остаться означало снова погрузиться в миндальный туман, в небытие Кати. «Сбросить настройки», как он сказал по телефону.
В прихожей раздался щелчок электронного замка. Он открыл дверь.
Ольга прижалась к стене у дверного проема, затаив дыхание.
«Я просил не приезжать,» — голос Андрея дрожал. — «У меня все под контролем».
«Очевидно, что нет,» — ответил женский голос, уже изнутри квартиры. Он звучал ближе и еще холоднее. — «Вы пропустили сеанс. Вы не выходите на связь. И, судя по всему, ситуация с субъектом вышла из-под контроля».
Субъектом. Это прозвучало так, как будто речь шла о лабораторной крысе. О ней.
Ольга рискнула заглянуть в щель между дверью и косяком.
В прихожей стояли трое. Андрей, бледный, в растерянности отступивший к стене. Перед ним — та самая женщина средних лет, Ирина, но теперь одетая не в повседневное, а в строгий серый костюм-двойку, в руках кожгалантерейный планшет. А за ней, по бокам, как безмолвные тени, стояли двое мужчин. Они были одеты в темную, немаркую униформу, не полицейскую и не медицинскую — нечто среднее. Их лица не выражали ровным счетом ничего. Это были не люди, а функции. Санитары. Приборы для усмирения.
«Где она?» — спросила женщина, Ирина-доктор Левина.
«Спит,» — быстро солгал Андрей. — «Ей нельзя нервничать. Уйдите, пожалуйста. Я все оплачу, штраф, что угодно…»
Доктор Левина проигнорировала его. Ее взгляд, острый и оценивающий, скользнул по прихожей, по стикерам на стене, и остановился на дверном проеме, ведущем в спальню. Казалось, она смотрела прямо на Ольгу сквозь стену.
«Катя?» — позвала она, но негромко, без тревоги. — «Вам стоит выйти. Нам нужно поговорить».
Ольга понимала, что это не предложение. Это была последняя развилка. Остаться спрятанной — значит отдать себя в руки Андрея и этого леденящего доктора. Выйти — шагнуть в неизвестность, но, возможно, к правде.
Инстинкт выживания, острый и дикий, пересилил паралич страха. Она вышла.
Она вышла не как Катя — заспанная, растерянная. Она вышла, выпрямив спину, с поднятой головой. На ней была чужая пижама, волосы всклокочены, но в глазах горел огонь, который не принадлежал покорной жене. Она почувствовала, как на нее уставились все четверо. Андрей с немым ужасом. Санитары без интереса. Доктор Левина — с холодным, аналитическим любопытством.
«Помогите,» — сказала Ольга, и ее голос, к ее собственному удивлению, не дрогнул. Он звучал низко, хрипло, совсем не так, как высокий, мелодичный голос Кати. — «Я не знаю, кто он. Я не знаю, кто я. Я хочу уйти».
Андрей издал звук, похожий на стон раненого зверя. «Катя, что ты говоришь…»
Доктор Левина подняла руку, беззвучно веля ему замолчать. Она сделала шаг к Ольге. «Меня зовут Ирина Левина. Я ваш терапевт. Вернее, терапевт мистера Соколова. А вы… вы — часть его терапии».
«Что это значит?» — спросила Ольга, не отводя взгляда.
«Это значит, что Катя Соколова умерла от аневризмы мозга ровно год и два месяца назад,» — врач говорила спокойно, как о погоде. — «Андрей не смог принять ее смерть. У него развилось сложное психотическое расстройство на почве патологического горя. Отрицание, смешанное с галлюцинаторными эпизодами. Наша клиника предложила ему… радикальный метод. Метод замещающего присутствия».
Ольга чувствовала, как пол уходит из-под ног, но она держалась. Слушала. Каждое слово вбивало гвоздь в крышку гроба той иллюзии, в которой она жила.
«Мы наняли вас, Ольга. Вы — профессиональная актриса. Ваша задача была — стать Катей на ограниченный срок. Жить с ним. Воссоздавать ее привычки, ее манеры. Быть живым напоминанием о том, что он потерял, чтобы в итоге он смог прочувствовать потерю и принять ее. Это называется «терапия воздействием» в контролируемых условиях. Вы должны были быть инструментом».
«Инструментом,» — повторила Ольга без выражения. Глаза ее стали стеклянными.
«Для вашего погружения использовался препарат «Мнемозин-7». Он временно подавляет эпизодическую память и усиливает внушаемость. Вы получали детальное досье на Катю, проходили коучинг. Все должно было быть под контролем. Но…» — доктор Левина бросила взгляд на Андрея, полный не столько упрека, сколько научного разочарования. — «Но мистер Соколов нарушил протокол. Он самовольно увеличил дозу препарата, продлил курс. Он не хотел отпускать вас. Он хотел, чтобы Катя… то есть вы… остались навсегда. Он подменил терапию новой реальностью. А вы… вы, похоже, перестали отличать роль от себя. Побочный эффект, который мы предвидели, но считали маловероятным при соблюдении сроков».
Андрей сгорбился, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись. Он не плакал. Он просто рассыпался на глазах.
Ольга стояла неподвижно. Внутри нее бушевал ураган из обломков двух личностей. Воспоминания-призраки Кати тускнели и рассыпались, как старая фотопленка на свету. А на их месте, из темноты, медленно, мучительно начинали всплывать ее собственные осколки. Запах грима. Сцена. Пустой холодильник в съемной квартире. Чувство профессиональной несостоятельности. Отчаяние, которое заставило ее подписать этот безумный контракт. «Оплата по окончании эксперимента. Полная конфиденциальность. Риски: возможные временные нарушения памяти и самоидентификации». Она подписала. Она сама вошла в эту клетку.
«Так кто я?» — спросила она, и ее голос сорвался на шепот.
«Ваше имя — Ольга Валерьевна Семенова. Вам тридцать семь лет. Вы актриса Театра на Загородном. Небольшие роли. Последние полтора года вы не работали по специальности. Испытывали финансовые трудности,» — доктор Левина выдавала информацию, как справку из базы данных. — «Ваши вещи, документы, телефон находятся у нас в клинике. Вы будете возвращены в вашу обычную жизнь с полным финансовым вознаграждением и подписью о неразглашении».
«Возвращены,» — эхом отозвалась Ольга. Куда? В ту пустоту, из которой она сбежала в эту жуткую сказку? В нищету и неудачи? После того, как пожила в роскоши, в заботе, в… в любви? Пусть и лживой. Пусть и чужой. В ней было тепло. В ее реальности было только холодное отчаяние.
Она посмотрела на Андрея. Он убрал руки с лица. Он смотрел на нее. И в его взгляде уже не было маниакальной одержимости, лишь бесконечная, всепоглощающая скорбь и мольба. Он смотрел не на Ольгу. Он смотрел сквозь нее — на призрак Кати, который сейчас окончательно растворялся в воздухе.
«Пожалуйста,» — прошептал он. Одно-единственное слово. В нем был весь его сломанный мир.
Доктор Левина кивнула санитарам. «Мистер Соколов нуждается в срочной госпитализации. Острая фаза. Изоляция».
Мускулистые, безликие мужчины мягко, но неотвратимо взяли Андрея под руки. Он не сопротивлялся. Он позволил себя вести, как манекен, не сводя с Ольги глаз. На пороге он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип.
Дверь закрылась за ними. В квартире воцарилась тишина. Тишина после шторма. Она была оглушительной.
Ольга и доктор Левина остались одни. Врач вздохнула, впервые показав признаки усталости. «Я принесу вам ваши вещи и документы завтра утром. А также контракт и чек. Пока вы можете остаться здесь. Эта квартира… оплачена на месяц вперед. У вас есть время прийти в себя».
«А что с ним будет?» — спросила Ольга, глядя на закрытую дверь.
«Лечение. Длительное. Возможно, с применением более агрессивной терапии. Шоковые методы. Ему нужно стереть эти ложные воспоминания, эту… привязанность. Это опасно для него и для окружающих».
Ольга кивнула. Ей было все равно. Или так казалось.
Доктор Левина собралась уходить. Уже положив руку на ручку, она обернулась. «И, Ольга… не пытайтесь его найти. Не пытайтесь «помочь». Вы для него теперь — триггер. Часть болезни. Лучшее, что вы можете сделать для него и для себя — забыть. Как плохую роль. Ваша игра окончена».
Она ушла. Щелчок замка прозвучал окончательно и бесповоротно.
Ольга осталась одна. В огромной, тихой, идеальной квартире-ловушке. Она обошла комнаты, касаясь предметов: его пиджак на стуле, ее (Катин) халат на вешалке, их (их?) общая фотография. Все это было чужим. Но и свое, вновь обретенное «я» — Ольга Семенова, неудачливая актриса — казалось таким же чужим, потертым, не подходящим по размеру.
Она подошла к окну, в которое так и не смогла открыть. Уперлась лбом в холодное стекло. На улице горели фонари, ехали машины. Реальный мир был там. Но дверь в него казалась теперь такой же запертой, как это окно.
Она была свободна. Но эта свобода была пустой и беззвучной, как космос. И где-то в глубине, в самом темном углу этой новой, ужасающей пустоты, шевельнулась крамольная мысль: а кто она теперь, без этих стен? Без этих стикеров, напоминающих ей, кто она? Без его взгляда, который, пусть и обращенный к призраку, дарил ей форму и значение?
Она сняла браслет с бусинами — свой, ольгинский. Подержала в руке. Потом надела обратно.
Игра действительно окончена. Но актриса забыла, как жить без сцены. И теперь ей предстояло выйти в темный зал своей собственной жизни, не зная ни роли, ни режиссера, ни даже сюжета.
Завтра привезут ее вещи. Завтра начнется новая жизнь. Или продолжение старого кошмара, просто в другой декорации.
А пока — тишина. И отражение в темном окне: женщина на тонкой грани между двумя безднами.
Часть Вторая: ЛОМКА
Глава 5: Пустота с кондиционером
Тишина после ухода доктора Левиной была не просто отсутствием звука. Это была физическая субстанция — густая, тягучая, как сироп. Она давила на барабанные перепонки, заполняла легкие. Ольга стояла посреди гостиной, в пижаме, которая теперь казалась не просто чужой, а тюремной робой, и чувствовала, как почва под ногами превращается в зыбкий песок.
Ольга Семенова. Тридцать семь лет. Неудачница.
Эти слова висели в воздухе, как приговор. Они не складывались в личность. Они были просто фактами, вырванными из контекста, как страницы из сожженной книги.
Она механически подошла к дивану, села. Руки лежали на коленях ладонями вверх — жест капитуляции или мольбы? Она не знала. Она смотрела на свои пальцы. На них не было обручального кольца. Катя, по фотографиям, носила простое золотое кольцо. Андрей, должно быть, снял его с нее перед началом «эксперимента» или… или оно было на пальце настоящей, мертвой Кати. От этой мысли стало физически тошнить.
Ее взгляд упал на стикер на холодильнике: «Не забывай про витамины!» Раньше это казалось заботой. Теперь это выглядело как инструкция по эксплуатации биоробота. Она встала, сорвала его. Бумажка оставила липкий след. Она стала срывать их все, один за другим, яростно, с каким-то болезненным наслаждением. «Ключи — в вазе!», «Любимый фильм — „Осенняя сонату“!», «Не открывать окна — аллергия!». Ложь. Вся сплошная ложь. У нее не было аллергии. Она ненавидела Бергмана. И ключи… у нее, кажется, никогда не было своих ключей. Всегда кто-то впускал.
Груда желтых клочков росла у ее ног. Когда последний стикер был сорван, стена стала чистой, белой, пугающе пустой. Без этих костылей ее сознание спотыкалось. Чем заполнить пробелы? Чем заполнить себя?
Она поднялась на второй этаж, в спальню. Кровать была смята. На его стороне — вмятина от тела. Она села на свой край, на то место, где спала Катя. Отсюда был виден коридор, ведущий в гардеробную, где она пряталась. Это была комната призрака. Комната женщины, которую она играла.
Порывшись в ящике тумбочки (он был не заперт, там лежали только носовые платки и пара книг в мягких обложках — любовные романы, которые, как она теперь понимала, подсовывали ей для формирования «правильного» эмоционального фона), она нашла то, что искала. Пачку «Явы» и зажигалку. Дрожащими руками она вытащила сигарету, закурила, подошла к запертому окну. Дым, едкий и знакомый, ударил в легкие, вызвав приступ кашля. Она не курила давно. Катя не курила. Ольга… Ольга, кажется, бросала. Или пыталась. Теперь это не имело значения.
Она выдыхала дым на холодное стекло, наблюдая, как он растекается призрачным облаком. За окном, вдалеке, мигал красный глаз самолетного маяка. Мир. Настоящий мир. Страшный, непонятный, но реальный. Туда ей предстояло вернуться завтра.
Мысль о «завтра» вызвала новую волну паники. Что она будет делать? Куда пойдет? У нее нет денег — только обещанный «чек». Нет работы. Нет дома — та съемная квартира… она даже адреса не помнила. Ее вещи привезут, сказала Левина. Вещи Ольги. Какими они будут? Потертыми? Старомодными? Будут ли они пахнуть ее жизнью, той, которую она забыла?
Она потушила сигарету в пустой вазе для пионов и легла на кровать, уставившись в потолок. Сон не приходил. Вместо него приходили обрывки. Не воспоминания, а скорее ощущения, привязанные к фантомным образам.
Запах старого паркета и пыли из-под кулис.
Ощущение кома в горле перед выходом на сцену.
Горький вкус дешевого кофе из автомата в театре.
Звонок телефона, от которого сжималось сердце: опять не взяли на роль.
Лицо матери, разочарованное и усталое: «Оля, ну когда ты уже остепенишься?»
Это были не яркие картинки, а тени, отбрасываемые пропастью. Ее прошлая жизнь казалась такой же серой и безрадостной, как и эта тепличная тюрьма. Только там не было Андрея. Не было этой… иллюзии значения.
И тут ее пронзила мысль, жестокая и неожиданная: а что, если жизнь Кати была лучше? Да, это была ложь. Но это была красивая, комфортная, наполненная любовью ложь. Ее же жизнь — Ольги — была правдой. Горькой, невзрачной, одинокой правдой.
Она вскрикнула от ярости, от отчаяния, ударив кулаком по матрасу. Потом свернулась калачиком и зарыдала. Она плакала не о Кате, не об Андрее, не о потерянной памяти. Она плакала о себе. О той, кого не знала, и о той, кого больше не было. Она плакала, пока не уснула, истощенная, на чужой стороне огромной кровати.
Глава 6: Призраки в шкафу
Утро пришло без будильника и без записки. Ее разбудил резкий солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах. Она открыла глаза и на долю секунды испытала знакомое чувство растерянности: Кто я? Где я? Потом хлынуло все сразу: правда, пустота, леденящий ужас.
В ванной она долго смотрела в зеркало. Женщина с опухшими от слез глазами, бледная, с всклокоченными волосами. Она вглядывалась в черты, пытаясь найти в них Ольгу Семенову. Но виделось только отражение Кати, измученное и сошедшее с ума. Она открыла кран, умылась ледяной водой, пытаясь смыть с лица последние следы роли. Не помогало.
Она спустилась на кухню. Холодильник гудел в тишине. Она открыла его. Йогурты, сыр, фрукты, соки. Все дорогое, качественное. Еда для благополучной домохозяйки. У Ольги в холодильнике, вероятно, была банка соленых огурцов, пачка масла и пустота. Она взяла йогурт, но не смогла заставить себя его есть. Чужой вкус.
Вместо этого она нашла чай. Не «Эрл Грей», а простой черный, в картонной коробке, спрятанный в дальнем углу шкафчика. Ее чай? Или просто запасной? Она заварила кружку, села за кухонный остров. Сидеть одной за этим огромным столом было невыносимо странно.
Около одиннадцати раздался звонок в дверь. Ольга вздрогнула, облившись кипятком. Сердце забилось дико. Андрей? Он сбежал? Или… доктор Левина?
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял незнакомый мужчина в куртке курьера, с пластиковой сумкой. Рядом с ним — две большие картонные коробки и потертый чемодан на колесиках.
Она открыла дверь, не расстегивая цепочку.
— Ольга Валерьевна? Вам доставка. Подписать, пожалуйста.
Он протянул ей электронный планшет. Дрожащей рукой она вывела что-то похожее на подпись. Курьер поставил коробки и чемодан в прихожую.
— Всего доброго.
И ушел.
Ольга закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Ее наследие. Весь ее мир уместился в двух коробках и одном чемодане.
Сначала она открыла чемодан. Одежда. Джинсы, футболки, пара поношенных свитеров, темное платье, вероятно, для камерных выступлений. Все было немодным, изношенным, но чистым и аккуратно сложенным. Пахло чужим кондиционером — тем же, что и вещи Кати. Клиника постирала. Стерла запахи ее жизни. Она порылась в карманах. Пусто. Ни записок, ни чеков, ни забытых мелочей.
Первая коробка содержала книги: томики пьес Чехова, Островского, замусоленные сборники современных драматургов, на полях карандашные пометки. Она листала страницы, узнавая свой почерк, но не помня контекста. «Здесь интонация выше», «пауза», «ненатурально». Голос в голове оставался немым.
Во второй коробке был хаос: старый ноутбук (севший в ноль), зарядка к нему, несколько блокнотов с непонятными записями и рисунками, папка с документами, дешевая косметичка, набор кистей для грима в потрескавшемся футляре. И на самом дне, завернутый в газету, — тяжелый стеклянный подсвечник в виде дракона, безвкусный и дорогой ей, судя по тому, как аккуратно он был упакован. Подарок? Трофей? Она не помнила.
Она открыла папку с документами. Паспорт. Ольга Валерьевна Семенова. Фотография: женщина с усталыми, но упрямыми глазами, без улыбки. Она узнавала себя, но это было похоже на просмотр фото давно умершей родственницы. Трудовая книжка с редкими записями о краткосрочных контрактах в провинциальных театрах. Диплом театрального вуза. СНИЛС, ИНН. И конверт. Толстый.
Она вскрыла его. Внутри лежала пачка денег — аккуратные стопки пятитысячных купюр. И лист бумаги с логотипом «Клиники доктора Левина». Контракт. Она пробежала глазами по пунктам, написанным мелким, убористым шрифтом. Все так, как сказала врач: неразглашение, отказ от претензий, согласие на «временные побочные эффекты терапии». Ее подпись внизу была нервной, торопливой. И еще один листок — расписка о получении указанной суммы «за оказание уникальных терапевтических услуг». Никакого чека. Только наличные. Чтобы не было следов.
Она пересчитала деньги. Сумма была огромной. За год такой «работы» она не заработала бы и половины. Это была плата не только за игру. Это была плата за молчание. За согласие стать призраком.
Она сидела на полу прихожей, среди разбросанных вещей, и смотрела на деньги. Они должны были означать свободу. Новый старт. Но они пахли предательством. Предательством самой себя. Она продала не просто время. Она продала свое лицо, свои реакции, свои сны. И купила что? Пустоту.
Внезапно ее взгляд упал на внутреннюю сторону крышки коробки. Там, в уголке, был нарисован маленький, едва заметный символ — глаз в треугольнике. Эмблема клиники? Или… знак, что даже ее вещи были просмотрены, отобраны, проконтролированы?
Она собрала все обратно в коробки, отложив только паспорт, деньги и подсвечник. Чемодан потащила в спальню. Ей нужно было выбираться отсюда. Сегодня же. Оставаться в этой квартире еще одну ночь — сойти с ума.
Но куда? Отель? Снять квартиру? У нее есть деньги. Но мысль о том, чтобы сидеть в стерильном номере отеля одна, с этими окровавленными деньгами и чемоданом призраков, была невыносима.
И тогда ее пальцы сами нашли в кармане джинсов из чемодана визитку. Не Ирины. Тот самый смятый клочок, который она подобрала после ухода той женщины в кафе. «Ирина. Твой старый друг». И номер телефона.
Старый друг Ольги. Не Катин. Единственная ниточка, ведущая к ее прошлому, которая не была частью эксперимента.
Рука дрожала, когда она набирала номер на старом кнопочном телефоне, который нашли в коробке вместе с зарядкой. Он включился, показав полную батарею. Клиника позаботилась.
Гудки. Один, два, три…
— Алло? — женский голос, хрипловатый от сигарет, настороженный.
— Ирина? Это… это Ольга.
Пауза была такой долгой, что Ольга подумала, что связь прервалась.
— Ольга? Боже мой… Оль, это правда ты? Где ты? Мы все думали, ты… ты исчезла. Полгода никаких вестей! Ты в порядке?
В голосе Ирины была неподдельная тревога, растерянность, забота. Настоящие эмоции. После месяцев холодного спектакля и ледяного профессионализма доктора Левиной этот голос прозвучал как глоток живого воздуха. Ольга разрыдалась, не в силах вымолвить ни слова.
— Оль, Оль, успокойся! Где ты? Я сейчас приеду. Скажи адрес.
Ольга, захлебываясь слезами, продиктовала адрес. Ирина присвистнула.
— Элитный район… Ладно, сиди там. Никуда не уходи. Я через сорок минут. Держись, родная.
Ольга положила трубку, все еще рыдая, но теперь в этих слезах была хоть капля надежды. У нее был друг. Настоящий. Значит, у Ольги Семеновой была жизнь. Были связи. Было что-то, что не умещалось в две коробки.
Пока она ждала, она сделала единственное, что пришло в голову. Она взяла дорогой, тяжелый подсвечник-дракона, подошла к запертому окну в гостиной и со всей силы ударила по стеклу в угол.
Звук был оглушительным, но стекло не разбилось. Оно лишь покрылось густой паутиной трещин. Бронированное. Или просто очень прочное. Чтобы она не выпрыгнула? Или чтобы никто не влез? Она отступила, глядя на свое искаженное отражение в разбитом узоре. Она была поймана даже сейчас, когда двери были открыты.
Через полчаса позвонили в домофон. Голос Ирины: «Это я!»
Ольга впустила ее. Ирина ворвалась в прихожую — женщина лет сорока, в потрепанной кожанке, с короткими седеющими волосами и умными, быстрыми глазами, которые моментально все оценили: коробки, чемодан, Ольгу в чужой пижаме, разбитое окно.
— Что за чертовщина тут творится, Оль? — спросила она, не обнимая, но положив руку ей на плечо. Прикосновение было твердым, реальным. — Ты жила тут? С кем? Почему не выходила на связь? Я звонила, писала, в театре спрашивала — все пожимали плечами. Говорили, ты уехала на долгие гастроли по закрытому контракту.
«Гастроли». Удобная легенда.
— Ира, я… я не могу все объяснить. Я подписала контракт о неразглашении.
— Контракт? С этими ублюдками? — Ирина метнула взгляд на логотип клиники на бумажке, валявшейся на полу. Ее лицо потемнело. — Оль, ты что, нанялась к Левиной? В ее сумасшедший дом? Я же тебе говорила, что он опасный! Это же сектанты какие-то, прикрывающиеся лицензией!
— Ты знаешь доктора Левину?
— Вся богема ее знает. Она «лечит» богатых психов нестандартными методами. Ходят слухи… слухи о том, что ее методы граничат с пытками и промывкой мозгов. Ольга, что они с тобой сделали?
Ольга покачала головой. Слишком много, чтобы рассказать. Слишком больно.
— Они стерли мне память, Ира. На время. Я… я играла роль. Жены одного из пациентов. Его умершей жены.
Ирина смотрела на нее с ужасом и состраданием. Потом она обняла Ольгу крепко, по-мужски, похлопала по спине.
— Все, хватит. Мы уезжаем отсюда. Сейчас соберем твои вещи и поедем ко мне. У меня есть свободная комната. Потом разберемся.
С помощью Ирины Ольга быстро переоделась в свои старые джинсы и свитер. Ощущение собственной, поношенной ткани на коже было одновременно болезненным и облегчающим. Это было ее. Они погрузили коробки и чемодан в старенький хэтчбек Ирины. Ольга в последний раз обернулась, глядя на подъезд. Квартира на четвертом этаже, с разбитым, но не поддающимся окном, казалась ей теперь не крепостью, а склепом. Склепом для Кати и для той части ее самой, которая навсегда там останется.
Машина тронулась, увозя ее от этого места. Ольга смотрела в окно на ускользающие улицы чужого, богатого района. Она была свободна. Но ее свобода ехала с ней на заднем сиденье в виде картонных коробок, полных вопросов, и пачки денег, от которых пахло безумием.
А где-то в закрытом крыле клиники доктора Левина, под действием сильных нейролептиков, Андрей Соколов смотрел в белый потолок и видел лицо Кати. Но теперь это лицо имело тревожные, чужие глаза Ольги. Его терапия входила в самую мучительную фазу — фазу осознания, что даже призрак, которого он так цепко держал, оказался миражом. И его крик, заглушаемый звуконепроницаемыми стенами, был тихим эхом того безмолвного вопля, который теперь жил в груди у Ольги.
Их лабиринты расходились. Но тени, которые они отбросили друг на друга, уже никогда не отпустят их полностью. Игра кончилась, но расплата — ломка реальности — только начиналась. Для обоих.
Глава 7: РЕЦИДИВ
Три месяца спустя.
Квартира Ирины была уютным хаосом: книги на полу, запах лавандового масла и кофе, на стенах — офорты и театральные афиши. Это был антипод стерильного совершенства квартиры Соколовых. Ольга жила в маленькой комнате, которую постепенно заполняла своими коробками, но они так и не были распакованы до конца. Они стояли в углу, немой укор и напоминание.
Она пыталась вернуться. Ходила на кастинги. Но что-то было сломано. На прослушиваниях она ловила себя на том, что не «вживается в роль», а примеряет ее, как платье, оценивая со стороны: «Ага, тут нужно дрожать губами. Здесь — отвести взгляд. Здесь — выдать ту самую улыбку Кати». Режиссеры хмурились: «Семенова, вы технически безупречны, но… вы словно играете саму актрису, играющую роль. Нет живого нерва».
Живой нерв был спрятан глубоко. Он срабатывал только ночью, в кошмарах, где лицо Андрея сливалось с лицом доктора Левиной, а стикеры на стенах были написаны ее собственным почерком.
Ирина была спасителем, но и зеркалом. Она видела перемены.
— Оль, ты стала… жестче. Раньше ты переживала из-за каждой неудачи. А теперь будто из свинца отлита.
— Я просто повзрослела, Ира. На дорогом тренинге.
— Это не взрослость. Это… броня. И мне кажется, под ней пустота.
Ольга отмахивалась. Она начала строить планы своей студии. Деньги Левиной лежали на отдельном счете, нетронутые. Они горели у нее в сознании. Это была не оплата, а взятка молчанию. И она решила превратить их в оружие — создать место, где можно разбирать человеческую психику на части, как это сделали с ней. Под видом «глубинного актерского метода».
Однажды вечером, когда Ирина была на своей работе художника-оформителя, в дверь позвонили. Ольга, думая, что это курьер с образцами тканей для будущей студии, открыла.
На пороге стоял он.
Андрей.
Он похудел, казался выше. Одежда — простая, но дорогая, висела на нем немного мешковато. Лицо было бледным, почти прозрачным, глаза смотрели не на нее, а куда-то в пространство за ее плечом, но с новой, жуткой ясностью. В них не было ни безумия, ни мольбы. Была тихая, нечеловеческая решимость.
Ольга остолбенела. Воздух вырвался из легких. Все тело пронзила ледяная игла страха — и чего-то еще, омерзительно-знакомого.
— Ты… Как ты меня нашел?
— Доктор Левина ведет подробные отчеты, — его голос был ровным, монотонным, как у плохого актера, заучившего текст. — В разделе «Контакты субъекта после эксперимента». Я попросил. Мне идут навстречу. Я — образцовый пациент.
Он сделал шаг вперед. Ольга машинально отступила, впуская его в прихожую. Инстинкт Кати кричал: Напоить чаем, успокоить! Инстинкт Ольги бил тревогу: Вышвырнуть!
— Зачем ты пришел?
— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, наконец посмотрев на нее. Его взгляд был пустым экраном, на который проецировалась ее собственная, искаженная тревога.
— Моя помощь? — она засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Ты с ума сошел. Опять. Уходи.
— Я не сумасшедший. Меня вылечили. — Он произнес это с горькой гордостью. — Вылечили от Кати. От тебя. От любви. Теперь у меня… дефицит. Пустота. Они говорят, это нормально. Что личность восстановится. Но она не восстанавливается, Ольга. Ее нет.
Он назвал ее по имени. Не «Катя». В его устах это звучало как клинический термин.
— И что я могу сделать? Я не психиатр.
— Ты можешь… показать мне, — он снова сделал шаг. Теперь они стояли близко. От него пахло чужим мылом и слабым лекарственным запахом. — Ты была ею. Ты знаешь, каково это — чувствовать. Любить. Ревновать. Бояться. По настоящему. Я наблюдал за тобой. Ты была… убедительна. Теперь я хочу понять механику. Научить свой мозг снова генерировать эмоции. Не фантомные, а настоящие. Как у тебя тогда.
Ольга поняла. Ужас понял. Он пришел не за Катей. Он пришел за ее способностью чувствовать, как за украденным протезом. Доктор Левина вынудила из него душу, а теперь он хотел вынуть душу из нее, чтобы изучить и скопировать.
— Ты действительно неисправим, — прошептала она. — Ты хочешь снова сделать меня инструментом. Лабораторной крысой для своих эмоций.
— Нет! — в его голосе впервые прорвалась искра — не чувства, а отчаяния автомата. — Я хочу стать человеком! А ты… ты лучший специалист по симуляции человечности в этом городе. Обучи меня. Скажи, что я должен сделать. Какую таблетку принять, какую роль сыграть?
Она смотрела на него и видела не монстра, а зеркало. Такого же пустого, как она сама. Только она свою пустоту заполняла планами мести и театром, а его пустота была абсолютной, бездонной. И это было страшнее любой его маниакальной любви.
— Выходи, — сказала она тихо, но так, что каждый звук был отточен как бритва. — И никогда не приходи. Иначе я позвоню не доктору Левиной. Я позвоню в полицию и расскажу все. Про контракт, про таблетки, про твою игру в куклы с живым человеком. У меня есть доказательства. Браслет. Записка. Я все сохранила.
Он не испугался. Он склонил голову набок, как робот, анализируя новую информацию.
— Угрозы. Это интересно. Это эмоция? Или расчет? Ты играешь роль человека, защищающего свою территорию?
— ВОН! — закричала она, и крик был настолько raw, настолько наполненным подлинной, животной ненавистью, что он на мгновение отступил.
Он кивнул, как будто удовлетворившись.
— Хорошо. Страх. Гнев. Это уже что-то. Спасибо, Ольга. Ты дала мне образец.
И он ушел. Так же тихо, как и появился.
Ольга захлопнула дверь, заперла ее на все замки и съехала по косяку на пол. Дрожь била ее, как в лихорадке. Он не вернулся за Катей. Он вернулся за ней. За Ольгой. За ее способностью к симуляции, которая оказалась ценнее, чем подлинность.
Она доползла до своего ноутбука. Открыла черновик своего моноспектакля «Фасад». И начала писать новую сцену. Сцену, где персонаж по имени «Муж» приходит к персонажу по имени «Актриса» не за любовью, а за инструкцией по эксплуатации души. Она писала с холодной, хирургической яростью. Каждое слово было щепоткой соли, которую она бросала в его психическую рану.
А через несколько дней, просматривая новости на своем новом, дорогом телефоне (купленном на те самые деньги), она наткнулась на короткую заметку в разделе «Общество»: «В частной клинике завершился уникальный курс терапии для пациентов с патологическим горем. Руководитель проекта, д-р И. Левина, сообщает о прорывных результатах и начале нового этапа исследований — по реабилитации эмоционального интеллекта у пациентов с приобретенной аффективной недостаточностью».
К заметке было прикреплено стоковое фото: доктор Левина в белом халате, с легкой, уверенной улыбкой. А на заднем плане, чуть размытый, но узнаваемый, стоял у окна Андрей, глядящий в камеру пустым, но curiously intent взглядом.
Ольга выключила телефон. Она подошла к зеркалу в своей комнате. Посмотрела в свои глаза. И медленно, очень медленно, отработала перед своим отражением целую гамму эмоций: страх, гнев, презрение, печаль, легкую заинтересованность. Каждую — с безупречной техникой. Потом стерла все с лица, оставив нейтральную маску.
Они думали, что эксперимент окончен. Но он только входил в новую фазу. Без ее согласия. И теперь у нее был выбор: бежать и прятаться. Или остаться и сыграть в их игру на своих условиях. Но чтобы выиграть, ей придется опуститься на их уровень. Или даже ниже.
Она открыла ящик стола, вынула браслет из бусин и золотое кольцо. Надела браслет на правое запястье. Кольцо надела на цепочку и повесила на шею, спрятав под свитер.
Не сувениры. Не трофеи. Инструменты. И опознавательные знаки для того, кто, возможно, снова придет. И на этот раз она будет готова. Не как жертва. Не как актриса. А как режиссер нового, импровизационного кошмара, в котором роли могут меняться, а сценарий пишется кровью и ложью.
Эпилог: ТРЕЩИНА
Год спустя.
Клиника доктора Левина располагалась в отреставрированной старинной усадьбе за городом. Все было как в дорогом спа-отеле: ухоженные газоны, тихие аллеи, запах скошенной травы и дорогого кофе из внутреннего кафе. Ни решеток, ни безумных криков. Высокие технологии и высокие заборы были спрятаны за безупречным фасадом.
В одном из кабинетов, с видом на пруд, доктор Ирина Левина просматривала отчет. Перед ней лежали две папки.
Папка №1: Соколов, Андрей Валерьевич.
Диагноз: Параноидальное расстройство с элементами диссоциации (в стадии ремиссии). Прогноз: осторожный. После курса электросудорожной терапии и интенсивной психокоррекции пациент демонстрирует значительное улучшение. Признает факт смерти супруги Екатерины. Проявляет осознанную вину за «неэтичный эксперимент». Утратил аффективную привязанность к субъекту «Ольга С.», воспринимает события прошлого года как болезненный эпизод, детали которого стерты. Рекомендована пожизненная поддерживающая фармакотерапия и ежегодные обследования. Выписывается под наблюдение участкового психиатра.
Папка №2: Семенова, Ольга Валерьевна.
Диагноз: Стойкое диссоциативное расстройство идентичности, индуцированное внешним воздействием. Сложный посттравматический синдром. Прогноз: неблагоприятный. От дальнейшей терапии в клинике отказалась. По неподтвержденным данным, использует денежное вознаграждение для создания независимой театральной студии. Социальные связи поверхностны. Наблюдается стойкая тенденция к манипулятивному поведению, заимствованному у пациента А.С. Отмечается неспособность формировать глубокие эмоциональные привязанности, восприятие окружающих как «ролей» или «зрителей». Представляет интерес для долгосрочного наблюдения. Риск рецидива или социально опасных действий — средний.
Доктор Левина закрыла папки. Научный интерес в ее глазах смешивался с холодным удовлетворением. Эксперимент, хоть и вышел из-под контроля, дал бесценные данные о пластичности памяти и глубинах симуляции. Цена… цена была приемлемой. Два сломанных человека — разменная монета в прогрессе науки.
Она подошла к окну. Внизу, по аллее, медленно шел мужчина в обычной гражданской одежде, сопровождаемый медбратом. Андрей. Он шел, не поднимая головы, плечи его были ссутулены, как будто он нес невидимый груз. Он выглядел не исцеленным, а опустошенным. Из него вынули одержимость, но не заполнили пустоту. Он был чистым листом, на котором теперь навсегда был отпечатан ужас. Он садился в машину, которую прислала его сестра. Он даже не обернулся на клинику.
В тот же вечер, в маленькой театральной студии в промзоне, пахнущей старой краской и пылью, Ольга репетировала. Она ставила моноспектакль. Не по чьему-то тексту. Свой. Она называла его «Фасад».
Она выходила на сцену — пустую, без декораций, только один стул. Играла Катю. Играла с такой пронзительной, леденящей достоверностью, что немногочисленные приглашенные коллеги замирали, не в силах пошевелиться. Она показывала утро с запиской, идиллический ужин, панику в гардеробной. Потом, без перерыва, она «снимала» маску Кати. Ее тело буквально менялось, голос становился ниже, жестче, в глазах появлялась знакомая, ольгинская усталость, смешанная с чем-то новым — холодной, хищной наблюдательностью. Она говорила со стулом, как с невидимым Андреем, потом с невидимым доктором. Она произносила текст контракта. Пересчитывала воображаемые деньги.
Это был не катарсис. Это была вивисекция. Она препарировала собственный кошмар на глазах у зрителей, и в этом был неиссякаемый, болезненный магнетизм.
После репетиции к ней подошла Ирина, та самая подруга. Она выглядела встревоженной.
— Оль, это гениально. И это чертовски страшно. Ты не играешь. Ты… ты изнутри это вытаскиваешь. Ты уверена, что тебе это нужно?
Ольга улыбнулась. Улыбка была точной, выверенной, лишенной тепла. Улыбкой Кати в хорошем настроении.
— Это все, что у меня есть, Ира. Это моя правда. И она будет продаваться.
— А что насчет… него? Ты знаешь, его выписали.
Мгновенная тень пробежала по лицу Ольги. Не боль, не тоска. Любопытство. Как у ученого, услышавшего об интересном результате контрольной группы.
— Знаю. Надеюсь, ему… спокойно.
Она сказала это так, словно желала покоя лабораторной крысе после экспериментов.
Позже, одна в своей новой, минималистичной квартире, купленной на деньги Левиной, Ольга стояла перед большим зеркалом. Она смотрела на свое отражение. Иногда она видела Катю. Иногда — старую, уставшую Ольгу. А иногда — третью. Ту, что родилась в лаборатории под названием «Счастливая семья Соколовых». Холодную, расчетливую, прекрасно разбирающуюся в механике человеческой боли. Актрису, которая разучилась отличать сцену от жизни, потому что вся ее жизнь теперь была одной большой, безжалостно правдивой ролью.
Она подошла к шкафу, открыла потайной ящик. Там лежали две вещи. Дешевый браслет из бусин. И золотое обручальное кольцо Кати, которое она незаметно стащила из шкатулки в той квартире в день отъезда. Сувениры. Трофеи.
Она надела браслет. Потом взяла кольцо, поднесла к безымянному пальцу. Не надела. Просто подержала у кожи.
В окно ее квартиры, в отличие от той, накрапывал осенний дождь. Оно открывалось. Воздух был холодным и влажным, пахнущим городом, свободой и одиночеством.
Где-то в другом конце города, Андрей Соколов сидел в тихой квартире своей сестры и смотрел в окно на тот же дождь. Он принимал таблетки. Он был спокоен. Он ничего не хотел. Даже жить. Но и умирать тоже не хотел. Он просто был. Пустой сосуд, из которого выплеснули все — и любовь, и горе, и безумие. Иногда по ночам ему снились не лица, а ощущения: запах миндаля и металла, и тепло чьей-то руки, которая могла принадлежать кому угодно.
Их лабиринты больше не пересекались. Но они оба навсегда остались в них. Ольга — как хозяйка, изучившая каждый поворот до тошноты, научившаяся им управлять и теперь строящая из его обломков свою крепость. Андрей — как вечный пленник, который просто забыл, что такое стены, и теперь принимал их за горизонт.
Доктор Левина была права: игра окончена. Но спектакль длится вечно. Просто актеры теперь играют самих себя — или тех, кого они оставили в прошлых ролях. А граница между сценой и зрительным залом, между правдой и вымыслом, между Ольгой и Катей, навсегда стерлась, оставив после себя лишь трещину. Трещину, в которую можно бесконечно смотреть. И бояться увидеть в ней свое отражение.
КОНЕЦ