Сообщение от банка пришло ровно в 10:00. «Списание: 30 000 рублей. Баланс: жить можно, но без излишеств». Я выдохнула, привычно подавляя внутри глухое раздражение, похожее на зубную боль под старой пломбой.
Телефон зазвонил через тринадцать секунд. Мама обладала сверхъестественным чутьем на транзакции, словно у нее в голове был встроенный кассовый аппарат, синхронизированный с моей зарплатной картой.
— Катенька, пришли, — вместо «здравствуй» сказала Лидия Семеновна. Голос у мамы был таким, каким обычно сообщают соседи, что в «Пятерочке» скидка на гречку: тревожно-торжественным. — Только почему тридцать? Мы же договаривались, что с этого месяца ты накинешь еще пятерку. Ларисочке нужны витамины, у нее весенний авитаминоз, она буквально тает на глазах!
Я посмотрела на свое отражение в зеркале обычного стоматологического кабинета. Халат, маска, уставшие глаза. Я «таяла» на работе по десять часов в сутки, сверля чужие кариесы и пульпиты, чтобы моя младшая сестра могла бороться с авитаминозом с помощью элитных биодобавок и, судя по её Инстаграму, регулярных визитов в кофейни.
— Мам, привет. У меня ипотека, садик Вики и машина в ремонте. Тридцать — это потолок. Лариса работает, пусть купит себе аскорбинку.
— Работает! — фыркнула мама так, будто я предложила сестре разгружать вагоны с углем. — Она в регистратуре сидит, там сквозняки и люди злые. Она приходит домой без сил, как выжатый лимон. А ты врач! У тебя деньги куры не клюют, а родной сестре на фрукты жалко? Эгоистка. Вся в отца.
Мама повесила трубку. Я медленно опустила телефон. «Эгоистка». Это слово приклеилось ко мне еще в семь лет, когда я отказалась отдать Ларисе свою куклу, которую мне подарил крестный. С тех пор сценарий не менялся: Катя — ломовая лошадь, которая должна пахать и быть благодарной за то, что ей разрешают дышать, а Лариса — хрустальная ваза династии Цин, которую нужно протирать бархатной тряпочкой.
Вечером, нарезая салат, я пересказала диалог мужу. Олег, человек флегматичный и рассудительный, только хмыкнул.
— Кать, твоя сестра в тридцать один год работает на полставки, чтобы «не перегореть», и живет с мамой, чтобы не готовить. Это не авитаминоз. Это диагноз «хроническая инфантильность с осложнением в виде наглости».
— Но мама говорит, ей тяжело...
— Мама говорит то, что ей удобно. Ты переводишь им часть своей зарплаты. За год на эти деньги можно было купить подержанную иномарку или отправить нас с Викой на Мальдивы. А мы едем на дачу сажать картошку, потому что «денег нет».
Олег был прав. Прав и от этого было еще тошнее.
Развязка наступила неожиданно, как острая боль при надкусывании сухаря.
В субботу у меня образовалось окно в расписании, и я решила заскочить в торговый центр — купить Вике новые сандалии. Проходя мимо витрины дорогого ресторана итальянской кухни, я затормозила так резко, что чуть не сбила прохожего.
За столиком у окна сидели мама и Лариса.
Мама, которая по телефону умирала от гипертонии и отсутствия денег на лекарства, сейчас бодро наворачивала пасту с морепродуктами. А Лариса, моя бедная, изможденная сквозняками в поликлинике сестра, сидела перед огромной тарелкой с чем-то изысканно-дорогим и бокалом вина. На спинке стула висел пакет из брендового бутика нижнего белья.
Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Словно лопнула струна, на которой тридцать три года держалось мое терпение.
Я зашла в ресторан.
— Приятного аппетита, — сказала я, подходя к их столику.
Лариса поперхнулась вином. Мама застыла с вилкой у рта, с которой свисала креветка, похожая на вопросительный знак.
— Катя? — мама быстро опустила вилку. — А мы тут... Ларисочку решили побаловать. У нее депрессия была, доктор прописал положительные эмоции.
— Вижу, — кивнула я, глядя на пакет с бельем. — Кружевные трусы за пять тысяч — лучшее средство от хандры. А я думала, деньги нужны на лекарства от давления.
— Ты не считай наши деньги! — взвизгнула Лариса, мгновенно переходя в атаку. Её лицо, гладкое и ухоженное, пошло красными пятнами. — Ты дала — значит, это подарок! А подарками не попрекают!
— Я не дарила, — спокойно, ледяным тоном ответила я. — Я помогала выжить. Но вижу, выживание проходит в классе «люкс».
— Ты мелочная! — вступила мама, промокая губы салфеткой. — Мы раз в жизни выбрались посидеть, а ты устроила сцену. Стыдно, Катя! Ты старшая, ты должна понимать. У Ларисы тонкая душевная организация, ей нужна радость. А ты... ты сухарь.
Мама попыталась придать лицу выражение оскорбленной добродетели, но креветочный соус на подбородке портил весь пафос. Она выглядела как королева в изгнании, которую застукали за поеданием краденой колбасы.
— Хорошо, — сказала я. — Радуйтесь. Счет, надеюсь, оплатите сами.
Я развернулась и ушла, чувствуя спиной их испепеляющие взгляды.
Неделю я молчала. Не звонила, не писала. Мама тоже держала паузу, видимо, ожидая, когда у меня проснется совесть. Но вместо совести проснулась здоровая злость.
А потом наступило первое число месяца. День Великого Платежа.
Телефон зазвонил в 9:00.
— Катя, ты забыла? — голос мамы был требовательным, без лишних прелюдий.
— Не забыла, мам. Я просто решила изменить формат помощи.
— В смысле? — насторожилась трубка.
— В прямом. Денег больше не будет.
Повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.
— Ты... ты что, с ума сошла? — наконец прошептала мама. — Нам за квартиру платить! Нам кушать надо! У Ларисы кредит за телефон!
— Лариса работает, — отчеканила я. — Пусть платит. А насчет еды... Не волнуйся. Голодными не останетесь.
— Ты обязана! — взвизгнула мама, переходя на ультразвук. — Я тебя вырастила! Я ночей не спала! Ты старшая, ты должна тянуть семью! Ты что, голодом нас морить собралась?!
Вот она. Коронная фраза. «Голодом морить».
— Жди, — коротко бросила я и отключилась.
В супермаркете «Светофор» было людно и пахло картоном. Олег катил тележку, посмеиваясь в усы.
— Кать, ты уверена? Это жестоко.
— Жестоко — это врать про болезни и проедать деньги дочери в ресторанах, пока та ходит в штопаных колготках, — отрезала я, закидывая в тележку пятикилограммовый мешок самой дешевой муки.
Мы купили всё по списку «кризисной корзины»: — Коробку макарон. — Десять пачек гречки (по акции). — Сахарный песок. — Растительное масло (литров пять). — Чай «Принцесса Нури» в пакетиках… — И, как вишенку на торте, три замороженные курицы.
Итого: пять тысяч рублей. Впечатляющая гора еды.
Мы подъехали к маминому дому. Я попросила Олега подождать в машине. Мне нужно было пройти этот путь самурая в одиночку.
Дверь открыла Лариса. Она была в шелковом халатике и с патчами под глазами.
— О, курьер? — лениво протянула она, не видя меня за горой пакетов.
— Доставка счастья, — я ввалилась в коридор и с грохотом опустила пакеты на пол.
На шум выбежала мама.
— Катя? Что это? — она с надеждой заглянула в ближайший пакет, ожидая увидеть деликатесы.
— Это еда, — торжественно объявила я. — Вы же боялись голода. Вот. Тут на месяц хватит, если экономно. Макароны, крупы, масло. Всё питательное, калорийное. Чтобы Лариса не растаяла.
Мама вытащила из коробки пачку макарон и посмотрела на нее так, будто это была дохлая крыса.
— Ты издеваешься? — тихо спросила она. — Что это? А где деньги?
— Денег нет, — я развела руками. — У меня ипотека, мама. И Вике нужны сандалии. Но я же не зверь, я не могу допустить, чтобы моя любимая семья голодала. Кушайте на здоровье.
— Да как ты смеешь! — Лариса сорвала патчи с лица. — Я это есть не буду! У меня от глютена живот пучит! Мне нужны овощи, рыба, сыры!
— Глютен, Ларисочка, прекрасно лечится трудотерапией, — улыбнулась я. — Хочешь сыр? Иди работай на полную ставку. Или возьми подработку. Вон, у нас в клинике санитарка нужна. Полы мыть. График гибкий, коллектив душевный.
— Вон!!! — заорала мама, багровея. — Вон отсюда, неблагодарная дрянь! Чтобы ноги твоей здесь не было! Забирай свои макароны и проваливай!
— Ну уж нет, — я аккуратно поправила мешок с сахаром. — Подарок сделан. От души.
— Ты пожалеешь! — крикнула Лариса мне в спину. — Я всем расскажу, какая ты жмотина!
— Расскажи, — обернулась я у двери. — И обязательно фото макарон приложи. Пусть люди видят, как сестра заботится о пропитании родни.
Они стояли в коридоре, растерянные и злобные, среди пакетов с едой, как две капризные принцессы на складе гуманитарной помощи. Лариса пнула пакет с гречкой, тот порвался, и крупа весело зашуршала по паркету, рассыпаясь коричневым золотом.
— Собирать придется, — заметила я. — А то тараканы заведутся. Они, в отличие от вас, не гордые.
И вышла, аккуратно прикрыв дверь.
В машине меня трясло. Адреналин отступал, уступая место опустошению.
— Ну как? — спросил Олег, заводя мотор.
— Громко, — выдохнула я. — И гречнево.
Вечером мы с Олегом сидели на кухне. Вика спала.
— Знаешь, — сказала я, глядя на экран ноутбука, где был открыт сайт турагентства. — А ведь я действительно плохая дочь.
— Ужасная, — согласился Олег, откусывая бутерброд. — Просто чудовище. Кстати, там горящий тур в Турцию на троих. Пять звезд. Как раз на те деньги, что ты сэкономила на «гуманитарной помощи».
— Бронируй, — сказала я.
Через две недели мне рассказали общие знакомые, что Лариса действительно пошла искать вторую работу. В Инстаграме у нее стало меньше фото из кофеен и больше — грустных цитат о предательстве близких. А мама... Мама всем соседям рассказывает, что я бросила их на произвол судьбы.
Но соседи видят, как Лариса тащит пакеты из «Пятерочки» и больше не ездит на такси.
А я? Я лежу на шезлонге, смотрю на бирюзовое море и думаю, что гречка — это всё-таки великая вещь. Она не только насыщает, но и прекрасно прочищает мозги. И семейные отношения тоже.
Как выяснилось, любовь родственников к тебе прямо пропорциональна сумме перевода. А если любовь стоит денег — то это не любовь, а платные услуги.