- "Правду говорят: стиль—это сам человек. Листая воззвание (...), живо чувствуешь, до чего человек помешан на собственной славе, и как он бьётся из всех сил, чтобы о нём кричали".
- "...без воззваний жить не может, а главное—он уже психологически не в состоянии обойтись без того, чтобы не позировать на сцене пред глазами огромной толпы и не играть какой-нибудь кричащей роли".
- "...лубочный стиль имеет в сто раз больше поклонников, чем стиль классический".
- "Чрезвычайно несимпатично, когда люди, помешанные на своей славе, хватаются за народное несчастие, чтобы обратить ещё раз общее внимание на свою персону. Люди этого типа пристёгивают себя ко всякой общественной сенсации—к революции, к патриотизму, к чуме и голоду, лишь бы ещё и ещё раз выскочить вперёд, лишь бы хоть на один день сделаться центром сенсации".
1 апреля 1912 г.
Прочитал я громадное воззвание иеромонаха Илиодора. Так уж и быть: сделаю удовольствие «заточённому узнику»,—как он себя величает,—поговорю немножко о нём. О нём полезно говорить как о живом типе из того бесконечного романа, что называется русской жизнью. Слишком прошумевшие люди, слишком освещённые со всех сторон—значительны они или ничтожны—интересны как создания величайшего из авторов, именно самой природы. Беллетристам следовало бы собирать с величайшей тщательностью все характерные черты из жизни подобных знаменитостей. Сколько-нибудь умелое соединение этих чёрточек каждый раз давало бы почти гоголевский,—даже более,—почти шекспировский тип. Уголовные процессы, революция, парламент, внутренняя политика с борьбою партий выбрасывают на поверхность жизни то одного, то другого героя дня, и важно, чтобы каждый, запавший в общественную память, был верно понят. Это было бы лучшею школой развития.
![Иеромонах Илиодор (Серге́й Миха́йлович Труфа́нов, 7 [19] октября 1880, Область Войска Донского, Российская империя — 28 января 1952, Нью-Йорк, США — русский иеромонах-черносотенец, протеже Григория Распутина и автор записок о нём; согласно ряду оценок — авантюрист.](https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/271828/pub_69725972caf62a3593890b85_69725a2af1bd0f667cdc5352/scale_1200)
Иеромонах Илиодор принадлежит к очень выразительной кучке знаменитостей, где бок о бок стоит один благочестивый, но, кажется, не слишком далёкий епископ, один простонародный «святой» чуть ли не из хлыстов, один юродивый, едва ли Христа-ради, и большая довольно шумная свита их почитателей из самых разнообразных слоёв общества: тут и писатели, и казаки, и придворные, и доктора, лечащие травами. Всю эту группу следовало бы изучить, и это составило бы интереснейший исторический документ.
Мне лично в названной группе симпатичнее всех, конечно, епископ, и наиболее отталкивающее впечатление производит иеромонах. Кажется, вся группа с особенно отважными людьми из свиты имела почти нескрываемое стремление пройти к верхам общества, если можно до последней доступной простым смертным высоты. Кажется, уже во время поднятия, но ещё ранее достижения, началось соперничество в этой группе. Поднялось завистничество, наушничество, желание подставить ногу один другому и свергнуть друг друга в пропасть. В поднятиях на заоблачные высоты, как известно, шуметь не рекомендуется, а особенно затевать драку. Иногда один резкий звук в горах вызывает снеговой обвал, и вся компания туристов, связанных одною верёвкой, летит вниз. Нечто подобное случилось и с названной интересной группой. Голоса её теперь раздаются откуда-то со дна ущелий и уже по надорванности этих голосов вы чувствуете, какие нечеловеческие усилия делаются, чтоб вскарабкаться вновь на склон горы.
Правду говорят: стиль—это сам человек. Листая воззвание о. Илиодора, живо чувствуешь, до чего человек помешан на собственной славе, и как он бьётся из всех сил, чтобы о нём кричали. Казалось бы, живи безвыездно в глухом монастырьке Владимирской губернии, где нет никакого голода,—нельзя судить о голоде Приуралья настолько, чтобы делать воззвание на всю Россию. Но о. Илиодор без воззваний жить не может, а главное—он уже психологически не в состоянии обойтись без того, чтобы не позировать на сцене пред глазами огромной толпы и не играть какой-нибудь кричащей роли. Попав в ссылку, он сейчас же приспособился к новой обстановке сцены и принял соответственную позу. Вероятно, он припомнил воззвание заточённого патриарха Гермогена или келаря Авраамия Палицына и подумал: «Ба, да ведь это очень красиво выйдет, если отсюда, из «лесных дебрей», знаменитый «заточённый узник» громыхнёт оглушительным воззванием о Царе-Голоде и под самый светлый праздник!» И громыхнул...
Я убеждён, что сам о. Илиодор чрезвычайно доволен своим воззванием. Он наверно считает это воззвание своего рода ударом Царь-Колокола в Москве или выстрелом из Царь-Пушки. На это намекает чудовищное изображение им в начале воззвания Царя-Голода, взятое им в неискусном подражании из очень им известной вещи г. Леонида Андреева(«Царь-Голод»).
Но да простят мне поклонники о. Илиодора,—для меня лично его воззвание прозвучало просто как гвоздь по стеклу. Уже у г. Леонида Андреева в «Царе-Голоде» страшно много фальши, как у всех революционных писателей некрупного таланта. Ещё больше фальши у его подражателя-монаха, кокетничающего своим «заточением» и «узничеством». Сказать кстати, где же это заточение, где узы, которых сценический эффект спешит использовать о. Илиодор? Ни уз, ни заточения, конечно, нет, а есть только административная ссылка за поведение для монаха чрезвычайно скандальное—и с политической, и даже с полицейской точек зрения. Нужды нет,—публика не разберёт: заточение—театральнее, чем ссылка, а если прибавить «узы», то выйдет и совсем уж трогательно. Подгримировавшись на роль «заточённого узника», о. Илиодор принимает тон великого страдальца за народ, который лишь одним живёт—горем народным.
«Вам,—пишет он в воззвании,—не так видно горе народное, которое завладело всем моим вниманием, вам не так слышны вопли людские, как мне, заточённому узнику, живущему в лесных дебрях».
Почему же это ему более слышны вопли людские, чем всей России? А Бог весть почему. Всего вероятнее потому, что голод есть страшно возбудительная тема, по поводу которой можно нагромоздить на бумагу каких угодно ужасов, реальных и фантастических, причём так соблазнительно противопоставить пасхальное обжорство богатых классов и голодную смерть бесчисленных бедняков.
С уверенностью, что он, Илиодор, есть центр внимания всей России, «ссыльный флорищевский инок», обращается с воззванием к следующим лицам: к «великим благословенным князьям и княгиням, просто к сиятельным князьям, княгиням, графам и графиням, благородным именитым баронам и баронессам и (кряду после баронесс) к митрополитам, архиепископам, епископам, архимандритам, протоиереям, игуменам, игуменьям, священникам, инокам и инокиням, к общежительным монастырям и пустыням, к министрам, генералам, начальникам, профессорам, учителям, наставникам, учащимся, докторам, адвокатам, судьям, инженерам, писателям, артистам, художникам, общественным деятелям, купцам, торговцам, промышленникам, фабрикантам, ремесленникам, рабочим, хлебопашцам...»
Не довольно ли?—справедливо спросит читатель.
Нет, не довольно, о. Илиодор перечисляет ещё длинный ряд всевозможных категорий людей, включая «туземцев и иностранцев», «живущих в столицах и шумных городах, сёлах и деревнях, станицах и посёлках, в центре России, на юге и на севере, на востоке и на западе»... Вот какая скромная претензия у нашего ссыльного инока! Он серьёзно думает, что вся Россия, от мала до велика, до «отроков и отроковиц» включительно, знает Илиодора и готова откликнуться на его призыв. Придавая этому призыву колоссальное значение, он пишет в пост-скриптуме: «усерднейше прошу все газеты и журналы, и русские, и немецкие, и еврейские, и татарские, и малороссийские, и польские, и правые и левые, и средние во имя человеколюбия, во имя воскресшего Христа, кто в Него верует и Его ведает, перепечатать этот мой зов». Стало быть, о. Илиодору мало русской печати: бедный инок, страдающий манией рекламы, умоляет и немецкую, и еврейскую, и польскую печать, и даже татарскую (во имя воскресшего Христа, в которого Евреи и Татары будто бы веруют) прорекламировать его ещё раз...
Царь-Скандал.
Почему же, спросит читатель, вы думаете, что цель воззвания о. Илиодора—самореклама? Да потому, отвечу я, что это чувствуется из каждой его строчки, невыносимо кричащей и ничего ровно не дающей, кроме неистового вопля с наивным указанием на себя: не забудьте, мол, это я воплю, это мой призыв, «заточённого узника». Римский папа, посылающий иногда благословение urbi et orbi, гораздо более скромен, чем этот молодой человек в рясе монаха. О. Илиодор делает вид, что он первый заговорил о голоде в восточной России, что до него не было, видите ли, никаких воззваний, никаких разговоров о голоде, что никем не было принято до сих пор никаких мер и не делалось никаких пожертвований. Он первый прогремел—и вся Россия заволновалась...
Вся эта для меня лично отвратительная шумиха о. Илиодора представляется с некоторым вредоносным оттенком. Хотя воззвание написано в лубочных, т.е. чересчур кричащих красках и вообще есть вещь ничтожная в литературном отношении, но именно потому оно может быть воспринято в широких массах. Ведь лубочный стиль имеет в сто раз больше поклонников, чем стиль классический. Аляповатые картины голода и нищеты народной могут найти обширную публику и это будет жаль.
Был момент,—правда единственный, когда о. Илиодор показался мне искреннею и крупною фигурой,—это когда нынче зимой он внезапно исчез из Петербурга, объявив, что идёт пешком к месту ссылки. Исчез—как в воду канул. Ну, думаю: а что если я ошибаюсь, а что если это человек с большою душой? Он ведь из казаков, т.е. из той же породы, из которой выходили когда-то великие авантюристы. Если человек, страстно верующий и страстно возмущённый, опустится в океан народный, то кто его знает, каких движений возбудителем он может явиться.
Есть древне-народное православие, ведущее борьбу с официальным, и как бы старообрядцы, сделавшие плохую афёру на архимандрите из Евреев,—не переманили к себе чисто русского фанатика-иеромонаха. Прошло немного дней, в течение которых печать трещала о пропавшем иноке до одурения. И вдруг он явился в Петербурге и сам отдался властям. Оказывается, всё это исчезновение было проделано для саморекламы. Предварительные обеты, что вот-де он пойдёт с посохом и котомкой по снежным дорогам, питаясь именем Христовым, ночуя гдё придётся,—всё это оказалось самым пошлым, театральным враньём. Никуда о. Илиодор не ходил, а преспокойно, как уверяют сведущие люди, пребывал у поклонников; когда же действительно пришлось ехать в ссылку, то первой просьбой его было—нельзя ли получить отдельное купе первого класса... Ему дали купе и даже роскошный ужин,—сиди, мол, только спокойно...
Прочтя про это «купе 1-го класса», я горько рассмеялся: вот вам и фанатик веры в XX веке! Безграничное ничтожество этой разрекламированной фигуры сделалось для меня вполне бесспорным.
Прошлым летом в статье «Спешат в святые» я высказывал своё пророчество про этого святого,—я писал, что с этим «святым» правительству «придётся повозиться». Менее чем через полгода предсказание моё уже оправдалось. Путём оглушительной рекламы о. Илиодор внушил многим, будто он необыкновенный человек, будто он влиянием своим на народ в состоянии создавать с чудесною быстротою монастыри и собирать сотни тысяч народа в религиозно-патриотические демонстрации.
Всё это оказалось невероятно преувеличенным. Известно, в какой неприличный скандал обратилось многолюдное паломничество Илиодора по Волге: пение молебна тут перемежалось с драками и полицейскими протоколами. Что касается пресловутого царицынского монастыря, который одно время о. Илиодор превратил было в форт Шаброль,—то ещё недавно у меня был один почтенный царицынский житель, владелец пароходства и нефтяных приисков, бывший горячий поклонник Илиодора.
Он говорил, что монастырь построен Илиодором так отвратительно, что того и гляди рухнет. Весь шум, поднятый этим монахом, объясняется просто тем, что он ненормальный человек. Из всего, что мне известно о волнующей свет истории, где Илиодор был одним из главных действующих лиц, я убедился, что именно ему принадлежала инициатива направления епископа Гермогена и юродивого Митеньки на ту ложную дорогу, по которой они пошли. В Петербурге по рукам ходит копия письма, приписываемого о. Илиодору, относительно старца Распутина. Возможно, что это письмо апокрифическое, подделанное Евреями, но может быть и нет. Если общественное мнение вводится в заблуждение одною гнуснейшею легендой, то весьма вероятно, что отправною точкой тут была душевная неуравновешенность Илиодора на почве демонического честолюбия и саморекламы.
«Но всё-таки симпатично, что он заговорил о голоде, и так громко»—скажет нетребовательный читатель. Я держусь иного мнения. Чрезвычайно несимпатично, когда люди, помешанные на своей славе, хватаются за народное несчастие, чтобы обратить ещё раз общее внимание на свою персону. Люди этого типа пристёгивают себя ко всякой общественной сенсации—к революции, к патриотизму, к чуме и голоду, лишь бы ещё и ещё раз выскочить вперёд, лишь бы хоть на один день сделаться центром сенсации.
Между тем, общественные бедствия сами по себе так ужасны, что для актёрства и позёрства тут не должно бы быть места. О голоде очень серьёзно рассуждали и в Совете Министров и в Г. Думе. Существует целый ряд обширных организаций, казённых, земских и благотворительных, для борьбы с голодом. Отпущено казною что-то до 130 миллионов на помощь голодным, и если бы была необходимость, вероятно Г. Дума не отказала бы в дальнейшем кредите. Стало быть, просто недобросовестно делать вид, что ровно ничего не делается и что необходимо прибегнуть к последнему трагическому средству, к воззванию à la Кузьмы Минина: заложим, мол, жён и детей и пр. и пр. Мне кажется, закладывать жён и детей не следует слишком часто, иначе эта мера много теряет в своём эффекте. Как я уже имел честь объяснять, все эти воззвания о поголовных пожертвованиях в пользу голодающих, в пользу создания флота и т.п., есть совершенно средневековый, деревенский способ бороться с нуждой, способ очень жалкий по своей первобытности. Всё это политика Тришкина кафтана. Сколько ни вопите, сколько ни собирайте «доброхотных даяний»—в результате наскребёте со всей страны какой-нибудь миллион, а нужно в сто или в двести раз больше.
Я спрашиваю: если в самом деле голодные бедствия так ужасны, как пишет о. Илиодор со слов очевидно левой печати, раздувающей голодную смуту,—то чего же смотрит Г. Дума? Чего же смотрит правительство?
Неурожай посетил огромную площадь Поволжья, Урала и Западной Сибири. Я всё ждал, не проедутся ли в этот край гг. народные представители, пользуясь хоть бы рождественскими или пасхальными каникулами. Ведь некоторые особенно энергические члены Г. Думы не задумываются даже вне каникулярного времени поехать куда-нибудь в отдалённое Закавказье, если там, например, идёт процесс миллионера Тагиева. Случалось также депутатам целыми комиссиями ездить на расследование еврейских погромов. Неужели никто из 440 народных представителей не догадался бы лично проехаться в открытое о. Илиодором царство «Царя-Голода», если бы таковой действительно воцарился по ту и по сю сторону Урала. Министры наши, как известно, тоже отличаются большой подвижностью. Если бы дело по части голода обстояло действительно из рук вон плохо, то у каждого из заинтересованных министров, начиная с В.Н.Коковцова, нашлось бы две-три недели, чтобы побывать в голодном районе. О таких поездках государственных людей что-то не слышно. Вероятно, они уверены, что борьба с голодом налажена удовлетворительно. Блестяще наладить эту борьбу конечно невозможно,—ведь даже в урожайные годы и даже в самых зажиточных губерниях вы сколько угодно встретите бедноты, питающейся отвратительно...
Крайним доказательством голода о. Илиодор считает три письма, будто бы присланных ему из Оренбургской губ. (адрес корреспондентов им однако не указан). Все эти три письма написаны будто бы «одними и теми же словами» (странное совпадение!): «Батюшка! Умираем. Разрешите и благословите есть конину, которую нам из жалости дают Киргизы».
Я думаю, что это письма тоже апокрифические. Они написаны явно не народным языком. Умирающие от голода едва ли стали бы писать за тысячу вёрст в чужую губернию к чужому священнику за разрешением поесть конины, предлагаемой Киргизами. В Оренбургской губернии водятся свои священники—ещё с большей, нежели у о. Илиодора, духовной властью,—есть и свой епископ. Кажется, и Киргизы голодного района вовсе не так богаты кониной, чтобы предлагать её голодающим Русским. Кажется и Киргизы, и конина, и умирающие с голоду Русские придуманы для театрального эффекта. Что последнее возможно, свидетельствует архиепископ Антоний волынский, хорошо знающий о. Илиодора и дающий о нём в одном из печатных интервью отзыв, как о лжеце и клятвопреступнике.
Говоря дальше о нужде народной, о Илиодор указывает пределом этой нужды—потерю крестьянином «последней лошадушки», «последней коровушки». Конечно, это большая бедность, однако безлошадных и безкоровных крестьян в России помимо нынешнего неурожая—десятки миллионов. Деревенский пролетариат давно растёт, и с ужасающей силой,—с этим, конечно, нужна борьба и великая борьба при всём напряжении государственных сил. Полюбуйтесь же на средство, предлагаемое о. Илиодором: «Бросим праздничные удовольствия, оставим друзей, захватим то, что в изобилии обретается на пасхальном столе нашем, и пойдём, пойдём скорее к умирающим, измождённым, поклонившимся жестокому, прожорливому зверю—Царю-Голоду. Будем для несчастных богом, подражая милосердию Божию!»
Не глупо ли это? Представьте себе картину, как миллионы людей идут в голодный район с остатками куличей и пасок, с обрезанными до кости окороками и крашеными яйцами, чтобы этими кухонными отбросами погасить голод и сделаться «богами» для голодных...
Что же представляет собою «заточённый (будто бы) узник», поддержавший своим неистовым воплем еврейские завывания о будто бы «умирающих» голодной смертью десятках миллионах людей? Мне кажется, о. Илиодор— прежде всего и после всего—актёр, из породы тех ужасных провинциальных трагиков, которых недостаток таланта и избыток голосовых средств никак не пропускают на большую сцену.
Необычайная развязность о. Илиодора вначале ошеломляет, создаёт ему круг почитателей, но она же доводит его довольно скоро до полицейского протокола и до мер обуздания, чисто полицейских. Не успев осуществить последнюю свою мечту—издавать в Царицыне газету «Гром и Молния», о. Илиодор попал на самое дно монастырского послушания. Он и оттуда пытается шуметь, но бутафория эта должна же когда-нибудь надоесть здравомыслящей части Церкви. Кончится всё это, вероятно, как и в истории священника Григория Петрова, очень прозаически. Царицынскому пророку придётся снять рясу и надеть пиджак, и затем он будет метать свои маленькие «гром и молнию» в каком-нибудь грошовом еврейском листке...