Зайдя сегодня в пространство Фейсбука, я обнаружил уведомление: в созданной мною группе «Аҧсуа (Абаза) гәыҧ – Abkhaz (Abaza) Group» (Абхазо-Абазинская группа)» ждёт рассмотрения новая публикация. На часах было ровно 17:26, когда я открыл её. Автором оказался молодой человек из Грузии, Леван Арчилович Метонидзе, озаглавивший своё послание так: «Письмо абхазскому брату и сестре».
Я читал его строки, и внутри меня возникло двоякое чувство. С одной стороны, я не мог дать добро на публикацию в группе ‒ я понимал, что молодой человек, по-юношески наивно не осознающий всей сложности и трагичности абхазо-грузинской мозаики отношений, рискует столкнуться в комментариях с такой бурей боли и гнева с абхазской стороны, которая надолго отобьёт у него желание более к нам обращаться. С другой стороны, видя искренний порыв молодёжи, я, как человек старшего поколения, не хотел просто отмахнуться или промолчать.
Я принял решение: опубликовать его письмо на своей персональной странице, но здесь же, перед лицом Бога и людей, дать ему свой честный ответ. Я назвал его просто: «Письмо Левану Метонидзе». Я не стал называть его братом ‒ и дело не только в разнице лет, но и в том, что содержание его письма, увы, выдаёт глубокое непонимание истинных причин и сути нашего конфликта.
Однако не скрою: тон Левана вызывает у меня симпатию. Это представитель нового поколения, лично не виновный в трагедиях прошлого. И что удивило меня больше всего ‒ это его безупречная грамотность, столь редкая сегодня среди молодых грузинских пользователей интернета.
Леван пишет о том, что в этой войне, помимо абхазской боли, есть и грузинская. Он касается многих тонких струн, но проходит мимо самой правды. И потому я сам написал ему ответ. Но в начале мы ознакомимся с содержанием письма Левана Метонидзе, который он хотел опубликовать в созданной мною «Абхазо-Абазинской группе».
Леван Метонидзе: «Письмо абхазскому брату и сестре»
Я пишу вам не с позиции победителя и не с сожалением побеждённого. Я пишу, как человек, который верит, что пролитая кровь не должна становиться оковами для будущего ‒ ни для вас, ни для нас.
Я понимаю вашу боль. Понимаю утрату сыновей, братьев, отцов. Эти жертвы никогда не были и не могут быть статистикой. Это имена, лица, судьбы. И никто не имеет морального права называть эту жертву напрасной.
Но я должен сказать и то, что часто остаётся за пределами разговора: в этой войне есть и грузинская боль. Есть грузинские семьи, которые десятилетиями живут с утратой. Эта жертва и с вашей, и с нашей стороны ‒ одинаково человеческая и одинаково заслуживает уважения.
Вы называете эту войну Отечественной войной абхазского народа. В грузинском языке её принято называть войной за территориальную целостность. С этим определением я не согласен. Это была не борьба за территорию. Абхазия ‒ не территория. Абхазия ‒ это Родина. Поэтому для грузин правильнее говорить о борьбе за единство Родины.
По обе стороны существовало одно и то же чувство ‒ ощущение, что разрушается дом. Именно поэтому эта война оказалась столь жестокой: каждая сторона защищала не абстрактную формулу, а собственное понимание Родины.
Но существует вопрос, который тяжелее любой боли: должна ли эта взаимная жертва навсегда определять будущее и лишать следующие поколения возможности мира?
Время идёт, и сегодня перед нами встаёт проблема, не связанная с виной или правотой. Это проблема масштаба. Пространство, в котором сегодня находится Абхазия, чрезвычайно велико, тогда как абхазский этнос малочислен. В таких условиях риск растворения и смешения возникает естественно ‒ не по злому умыслу, а из-за несоразмерности размеров. Большие культурные поля неизбежно поглощают малые, если для последних не созданы точные защитные механизмы.
Этот риск особенно заметен на уровне языка. Абхазский язык относится к северокавказской языковой семье, для которой характерны сложная согласная система, большое количество фонем, абруптивные и фарингализованные звуки. Кириллица же ‒ письменность индоевропейского происхождения, изначально созданная для языков с принципиально иной фонетической и морфологической структурой.
Даже при всех адаптациях кириллица не способна адекватно и экономно отразить абхазскую звуковую систему. Это приводит к громоздкости письма, перегруженности диакритикой и, в конечном счёте, к отчуждению носителей от собственной письменной формы языка. Алфавит, который должен служить развитию языка, начинает его сдерживать.
В условиях, когда повседневная коммуникация всё чаще осуществляется на русском языке, эта графическая неадекватность лишь усиливает разрыв между живым языком и его письменной фиксацией. Для малого языка это особенно опасно, потому что письменность ‒ это не только средство общения, но и механизм передачи идентичности между поколениями.
Именно в этой точке я считаю необходимым протянуть руку ‒ не силой и не требованием, а ответственностью. Я убеждён, что возможно совместно возродить забытую абхазскую письменность, которая в прошлом была создана на основе грузинского алфавита и значительно точнее соответствовала фонетике северокавказских языков.
Речь идёт не о замене и не о навязывании. Речь идёт о параллельном, альтернативном инструменте ‒ о возвращении языку формы, которая помогает ему жить, а не растворяться. Это не попытка изменить абхазскую идентичность. Это попытка укрепить её.
Я предлагаю представить пространство, в котором абхаз и грузин живут в одном государстве, но говорят друг с другом без языка-посредника. Вы ‒ на абхазском, мы ‒ на грузинском. Два равноправных языка, одна логика письма, уважение к плюрилингвизму и полное отрицание ассимиляции.
Это не поражение. Это изменение смысла. Если признать, что и ваши, и наши предки погибли не ради недостижимых политических формул, а ради сохранения дома, языка, достоинства и права быть собой, тогда эта жертва перестаёт быть заложником прошлого. Она становится фундаментом ‒ фундаментом отношений, которых между нашими народами не существовало почти двести лет.
Мир не означает забвение. Примирение не означает предательство. А изменение смысла не означает неуважения к погибшим. Напротив ‒ оно означает, что их смерть больше не требует новых смертей.
Я не призываю к отказу ‒ ни вас, ни себя. Я предлагаю мысль. Мысль, которая превращает боль в путь, а не в стену. И если когда-нибудь эти слова дойдут до сердца, пусть будет ясно: эта протянутая рука не политическая. Она человеческая. И иногда именно в этом заключается самая прочная основа будущего, в котором Родина снова может стать домом для всех.
А вот моё письмо к Левану Метонидзе:
Уважаемый Леван! Я прочитал твоё письмо. Моё обращение к тебе на «ты» ‒ это не признак пренебрежения и не попытка подчеркнуть дистанцию. Напротив, в языке молитвы, в языке древних истин и в искреннем разговоре между людьми, стремящимися к пониманию, «ты» ‒ это знак доверия и симпатии.
Я обращаюсь к тебе так, как наставник обращается к ищущему, или как человек ‒ к человеку, когда между их душами не должно быть формальных стен и холодного официоза. Пусть это обращение на «ты» станет мостом, по которому мои слова дойдут до твоего сердца без посредников.
В твоём письме много искренности. Ты ‒ хороший, добрый человек, которого Всевышний создал с любовью. Я не хочу ни единым словом портить тебе настроение. Прими моё письмо как честный разговор.
Ты говоришь о «грузинской боли». И я верю тебе. Сердце матери, потерявшей сына, плачет одинаково на любом языке. Но есть одна истина, которую нельзя обойти стороной: в той войне виноват не тот, кто защищал свой порог, а тот, кто на этот порог пришёл без приглашения.
Ты спрашиваешь, должна ли жертва определять будущее? Я отвечу тебе: будущее строится на покаянии, а покаяние начинается с признания правды. Нельзя ставить на одну чашу весов боль защитника и боль того, кто пришёл забирать чужое и уничтожать народ. Ты говоришь, что Абхазия ‒ это Родина для грузин. Но вспомни: разве приходят домой с танками? Разве жгут дома братьев, а сестёр насилуют, чтобы доказать своё единство?
Мир, о котором ты мечтаешь, ‒ где абхаз и грузин говорят друг с другом без посредников, ‒ это прекрасная мечта. Но этот мост нельзя построить на песке недосказанности. Бог видит всё. Он знает, кто первым пролил кровь на этой священной земле. И прежде чем предлагать нам алфавиты и союзы, нужно признать простую вещь: право народа быть хозяином в своём доме ‒ священно.
Примирение, в принципе, возможно. Любые войны и конфликты рано или поздно заканчиваются примирением. Но оно не начинается с предложения забыть, кто виноват. Оно начинается с того, что пришедший признаёт свою ошибку. Только тогда рука, которую ты протягиваешь, перестанет быть просто жестом и станет началом пути.
Творец учит нас прощать, но Творец не велит нам лгать. В войне всегда виноват тот, кто её начал. Это однозначно. И пока это не будет осознано там, за Ингуром, любые разговоры о «единстве» будут лишь тихим эхом в пустых горах.
Пока грузинское общество не признает факт агрессии и вину тех, кто начал эту войну, любые слова о «братстве» будут восприниматься нами как попытка новой ассимиляции. Мир возможен только через признание вины агрессором. Настоящая «человеческая рука», о которой ты пишешь, ‒ это рука, которая признаёт право соседа жить в своём доме так, как он считает нужным, без навязывания «единства».
Леван, ты используешь термин «война за территориальную целостность». Это удобная политическая формула, но она никогда не была и не будет оправданием для агрессора ни перед судом человеческим, ни перед судом Божьим, ни перед лицом международного сообщества.
В современном международном праве существует принцип «обязанности защищать». Государство теряет право ссылаться на территориальную целостность в тот самый момент, когда оно направляет пушки против людей, которых называет своими гражданами. Нельзя «спасать территорию», уничтожая народ, который на ней живёт. Для мирового сообщества и высшей справедливости агрессия против мирного населения перечёркивает любые юридические притязания на землю.
Территориальная целостность не даёт индульгенцию на начало кровавой бойни. Когда в мирный город входят танки ‒ это не «восстановление порядка», это военное преступление. Международное сообщество знает: виноват не тот, кто стремится к самоопределению, а тот, кто пытается подавить это стремление кровью. Агрессия не может быть оправдана внутренними законами страны, если она нарушает законы человечности.
Ссылка на «территориальную целостность» ‒ это попытка оправдать насилие бюрократическим термином. Но разве Бог на небесах спросит о границах? Нет, Он спросит о пролитой крови. Агрессор, прикрывающийся лозунгом о целостности границ, остаётся агрессором.
Справедливый мир не примет оправданий, построенных на костях. Если ты хочешь говорить о будущем, забудь формулу «война за целостность». Признай её тем, чем она была на самом деле ‒ агрессией и попыткой стереть мой народ с лица его собственной земли.
Только когда ты поймёшь, что право человека на жизнь и свободу стоит бесконечно выше, чем линия на карте, твоя рука действительно станет «человеческой». Пока же ты защищаешь политический термин, ты продолжаешь дело тех, кто пришёл к нам с мечом в 92-м.
Когда историки и политики спорят о легитимности, они часто забывают о главном юридическом факте, который перечёркивает любые обвинения в адрес моего народа.
21 февраля 1992 года Военный совет Грузии совершил шаг, который юридически разрушил фундамент общего с абхазами государства: он в одностороннем порядке отменил Конституцию 1978 года и вернулся к Конституции 1921 года. В этом старом документе Абхазии как субъекта просто не существовало. С точки зрения права, Грузия сама, по собственной воле, разорвала государственно-правовые связи с Абхазией, создав вакуум власти.
Как в этой ситуации должно было поступить руководство Республики Абхазия? У него не было иного пути, кроме как защитить свой народ от политического небытия. Абхазия поступила вполне законно ‒ она вернулась к своей Конституции 1925 года, восстановив свой статус. Тогдашняя Абхазская Республика была связана с ССР Грузией союзным договором. Поэтому ССР Абхазия именовалась в то время договорной.
Итак, по вине Грузии возник сложнейший юридический казус: грузины и абхазы оказались в разных правовых измерениях. Но посмотрите, как повели себя стороны…
Путь Абхазии был путём диалога. Верховный Совет Абхазии протянул руку и официально предложил Грузии цивилизованный выход: подписать Федеративный договор. Это был шанс сохранить мир, признать равенство с некоторым перевесом для Грузии и выстроить новые отношения на фундаменте уважения, а не диктата.
Путь Грузии стал путём агрессии. Вместо того чтобы сесть за стол переговоров и обсудить пункты предлагаемого абхазами договора, Тбилиси ответил на юридическое предложение грохотом танковых гусениц. На мирную инициативу Абхазии Грузия ответила войной.
Это и есть тот момент истины, который невозможно стереть из истории. Когда одна сторона предлагает бумагу и перо для подписания договора, а другая ‒ пули и снаряды, становится ясно: кто стремился к справедливости, а кто ‒ к порабощению.
Война началась не потому, что Абхазия «вышла» откуда-то. Война началась потому, что Грузия, юридически упразднив Абхазию в своей конституции, решила упразднить её и физически, отвергнув предложенный ей честный федеративный союз.
Леван, твои рассуждения о языке и алфавите строятся на ряде заблуждений, которые мне, как человеку, ищущему истину, необходимо прояснить.
Во-первых, об этногенезе и классификации. Абхазский язык принадлежит к коренной кавказской языковой семье. Терминологические игры, пытающиеся искусственно ограничить абхазский язык рамками «северокавказской» семьи, всегда имели под собой политический подтекст. Это делалось для того, чтобы лишить абхазов статуса коренного народа их собственной земли.
Во-вторых, о происхождении алфавитов. Твоё утверждение, что «кириллица ‒ письменность индоевропейского происхождения», лингвистически абсурдно. Письменность не имеет «биологического» происхождения. Это графический код. Кириллица, как и латиница, развилась из греческого письма. Если следовать твоей логике, то и грузинский алфавит для абхазов можно назвать «чужеродным».
В-третьих, об историческом опыте «навязывания». Ты предлагаешь нам грузинскую графику как «спасение», но ты забываешь (или не хочешь вспомнить), что этот эксперимент над моим народом уже проводился. И проводился он насильно. Мы помним времена, когда внедрение грузинского алфавита в Грузинской ССР сопровождалось закрытием абхазских школ и сокращением преподавания родного языка до одного часа в неделю. Нас пытались сделать безграмотными, переводя все школьные предметы на грузинский язык. Это была не «помощь в сохранении идентичности», а попытка духовного и интеллектуального поглощения.
В-четвёртых, о практичности и физиологии восприятия. Алфавит должен служить удобству носителей, а не политическим амбициям соседей. Я самостоятельно изучил грузинский алфавит, умею на нём читать и писать, но мой опыт ‒ и опыт многих других абхазов ‒ подтверждает: грузинская графика крайне сложна для мгновенного визуального считывания текста.
Абхазский алфавит на основе кириллицы позволяет глазу фиксировать слово целиком, узнавать его образ мгновенно. В то время как грузинское письмо заставляет меня «расшифровывать» каждую букву отдельно, замедляя мышление и восприятие текста. Кириллица оказалась удивительно пластичной и адекватной для передачи сложнейшей фонетики нашего языка.
Абхазы ‒ не грузины. И попытки навязать нам чуждую графическую основу под видом «заботы об этносе» ‒ это лишь завуалированное продолжение старой политики ассимиляции. Забудьте об этой идее. Мы уже выбрали свой путь, и наш алфавит ‒ это не просто буквы, это символ нашего выживания и нашей независимости от тех, кто уже однажды пытался лишить нас всего.
И последнее, что я хочу сказать по поводу языка. Если мы и будем говорить о реформах, то это будет внутреннее дело абхазского народа, продиктованное нашими интересами, а не грузинскими советами.
Моё видение будущего абхазской письменности заключается в переходе, на первом этапе, к системе «двуалфавитности», подобно той, что успешно существует у сербов. Я хотел бы, чтобы у абхазов было два равноправных алфавита: кириллица и латиница.
Кириллица ‒ это наш фундамент сегодня, она привычна, удобна для восприятия и уже доказала свою эффективность в фиксации сложной абхазской фонетики.
Латиница ‒ это инструмент интеграции в мировое информационное и технологическое пространство, удобный для общения с нашей многочисленной диаспорой по всему миру.
Оба этих алфавита должны быть разработаны так, чтобы быть одинаково естественными и удобными для абхазского уха и глаза. Однако введение латиницы я рассматриваю лишь как переходный, подготовительный этап.
Это решение ‒ временное. Когда наступит момент и весь народ, от мала до велика, будет готов к окончательному выбору, мы сможем провести глубокую реформу и, возможно, сможем полностью перейти на латиницу. Но это будет сделано не под давлением Тбилиси и не на основе грузинской графики, а на базе международного стандарта, который укрепит нашу независимость и самобытность.
Мы сами определим форму своих букв, когда почувствуем, что время пришло. А до тех пор любые попытки навязать нам чужой алфавит будут встречать лишь жёсткое сопротивление.
Леван, ты пишешь следующее: «Я предлагаю представить пространство, в котором абхаз и грузин живут в одном государстве, но говорят друг с другом без языка-посредника. Вы ‒ на абхазском, мы ‒ на грузинском. Два равноправных языка, одна логика письма, уважение к плюрилингвизму и полное отрицание ассимиляции».
Твоё предложение о том, что общий алфавит позволит нам понимать друг друга без посредников ‒ это, не обижайся, весьма наивная иллюзия. Если мы напишем китайский текст кириллицей, он не станет понятен русскому. Если мы запишем английскую речь грузинскими буквами, грузин не поймёт ни слова. Алфавит ‒ это лишь набор значков, которыми фиксируются звуки.
Грузинский и абхазский языки принадлежат к разным языковым группам. У них разная грамматика, разный синтаксис, совершенно разные корни слов. Даже если мы будем использовать одну и ту же «логику письма», абхазская речь останется для грузина набором звуков, а грузинская для абхаза ‒ иностранным языком.
Твоя идея о том, что каждый говорит на своём, но все друг друга понимают благодаря общему алфавиту, лишена смысла. Чтобы понимать соседа, нужно учить его язык годами, а не просто смотреть на похожие буквы в его газете.
Под соусом «лингвистического братства» ты снова пытаешься протащить политическую формулу «одного государства». Но язык не может служить связкой для того, что было разорвано кровью и танками.
Твоё предложение «говорить без посредника» через общий алфавит ‒ это попытка построить Вавилонскую башню на песке. Это не «уважение к плюрилингвизму», а полное игнорирование реальности. Мы ‒ разные народы с принципиально разными языками. И никакая общая графика не сделает нас «понимающими друг друга с полуслова», пока между нами стоят невыясненные вопросы правды и ответственности.