Никто не любит очереди. В наше время такой вид подвига воспринимается не иначе как атавизм. И действительно, может ли быть что-то хорошее в бестолковом простаивании своей жизни? Однако ситуации бывают разные.
В прошлом году, в начале февраля, мы с моим другом из Италии, отцом Иоанном, гуляли по заснеженному Санкт-Петербургу. Удивительно красивый город со своим неповторимым характером и духом.
На третий день нашего путешествия добрые люди сообщили, что в Русском музее показывают Васнецова. Мы и так собирались посетить это место, но тут уже отказаться было невозможно.
Недалеко от канала Грибоедова мы заглянули в небольшую кафешку, позавтракали и пошли в хорошем, сытом настроении в Русский музей. На улице было холодно, но нас грела тяга к искусству и недавно испитый горячий чай внутри.
На подходе к музею нас ждал «сюрприз», а точнее — ровная вереница людей, которая выстроилась, чтоб посмотреть на работы великого автора, — очередь. В музей пускали по несколько человек, и всё двигалось очень медленно. Постояв немного в сторонке, мы всё же решились встать в строй. С самого края очень смирно стояла уважаемого возраста женщина. Я поинтересовался, не занимал ли кто-то ещё за ней и можно ли нам присоединиться. Вопрос получилось сформулировать с какой-то изящной интеллигентной ноткой — видимо, такое случается на сытый желудок, — в итоге эта пожилая дама приняла нас как родных. Мы с ней разговорились.
Она оказалась действительно крайней в очереди и, к нашей удаче, коренной петербурженкой, а ещё искусствоведом и преподавателем в одном из вузов города. Самое главное — она говорила с нами так, будто мы сами родом из поствоенного Ленинграда. В процессе беседы я начал верить и будто бы вспоминать, как раньше выглядели все эти улицы, что и когда на них изменялось и в каком виде тут всё было после войны.
В области искусства наша интересная собеседница тоже с нами общалась так, что мы начинали чувствовать себя бывалыми критиками и знатоками живописи. Через какое-то время я всё же решил признаться, что мы не местные, и, когда она услышала, что отец Иоанн из Италии, то, указывая на Итальянскую улицу, стала перечислять архитекторов и художников из его края, принимавших в своё время участие в судьбе города. Удивительно, но эта женщина смогла поддержать со мной беседу и про Астрахань: в студенческие годы ей приходилось путешествовать в наш край, и неведомым для меня образом она смогла запомнить уйму интересных моментов про наш город, передающих его настроение.
Тем временем абсолютно незаметно подошла очередь. В самом музее мы разделились и, к сожалению, больше не виделись, но за короткий период вроде как бессмысленного стояния я ощутил себя гораздо образованнее и лучше, чем был до этого.
Эта история вспоминается мне всякий раз, когда кто-то приходит жаловаться на своих родственников, а особенно на детей.
— Вот посмотрите, батюшка, на этого ребёнка, — как-то недавно выдала мне строгая бабушка, указывая на своего внука лет пятнадцати на вид, — в нём же нет ничего приличного, — внук сидел на лавочке, уткнувшись в свой телефон, и нас не слышал.
— А вы пытались его заведомо причислить к приличным людям и рассказать ему об этом? Может, он попросту не знает, к чему стремиться, — ответил я, вспоминая ту самую петербурженку, которая так безапелляционно приняла нас с отцом Иоанном в ряды ленинградской интеллигенции.
Словом и своим отношением близкого человека мы можем довести до отчаяния, а можем вдохновить на новые удивительные открытия и поступки. Главное — вовремя изменить вектор нашего собственного мышления, и, если в нашей жизни нас в основном окружают никчёмные лентяи и пройдохи, возможно, причина не всегда кроется именно в них.