Мы думали, что это наше «родовое имение», старт новой шикарной жизни, где я буду варить варенье в медном тазу, а он — писать гениальные коды. Но жизнь, как плохой официант, принесла нам счет раньше, чем мы успели заказать десерт. История о том, как потерять всё, найти сумасшедшую старуху и понять, что это и было счастье.
***
— Ты уверен, что мы не ошиблись адресом? Или эпохой?
Я стояла по щиколотку в грязной жиже, которую риелтор гордо именовал «эко-тропой», и смотрела на то, что должно было стать нашим спасением.
— Поль, ну не начинай. Это же винтаж! — Виталик, мой муж, гений непризнанных стартапов и мастер спорта по лежанию на диване, широко раскинул руки, словно собирался обнять эту кучу гнилых досок. — Тут аура! Тут дышится!
— Тут пахнет плесенью и чьей-то смертью, Виталик.
— Это запах истории!
Дом смотрел на нас пустыми глазницами выбитых окон. Наследство от его троюродной тетки, которую никто в глаза не видел. «Дача в профессорском поселке», — так это звучало в документах. На деле — покосившийся сруб, где, кажется, последний раз делали ремонт при Хрущеве.
— Ключ у тебя? — спросила я, пытаясь вытащить каблук из грязи.
— А, да. Сейчас.
Он пошарил в карманах своих модных джинсов. Потом в куртке. Потом снова в джинсах.
— Поль...
— Не говори мне этого. Только не говори.
— Кажется, я выронил их в такси.
— Виталик!
— Ну не кричи! Сейчас выбьем дверь, делов-то. Тут всё равно замки менять.
Он с разбегу пнул дверь. Та, вопреки законам физики, не поддалась, зато сверху на него смачно шлепнулся кусок штукатурки.
— Твою ж... — зашипел он, хватаясь за ногу.
— Герой, — вздохнула я. — Отойди.
Я нажала на ручку. Дверь со скрипом, достойным фильма ужасов, отворилась сама.
— Она была открыта? — Виталик вытер штукатурку с лица.
— Добро пожаловать домой, милый.
Внутри пахло старыми книгами, мышами и безнадежностью. Я провела пальцем по комоду — слой пыли был такой, что можно сажать картошку.
— Ну ничего! — бодро заявил Виталик, хромая к продавленному дивану. — Зато бесплатно! Мы сейчас на мели, сама знаешь. Продадим твою машину, сделаем тут лофт, я допилю приложение, и заживем!
Я посмотрела на него. Красивый, зараза. Даже с известкой на носу. И такой же бесполезный, как этот дом.
— Вить, мы не на мели. Мы на дне.
— Это временно! Ты же веришь в меня?
— Я верю в то, что нам нечего жрать, Витя.
— Ой, ну ты как всегда. Материалистка. Иди сюда.
Он потянул меня к себе. Диван жалобно пискнул и провалился посередине. Мы скатились в яму, образованную сломанными пружинами, нос к носу.
— Романтика, — хмыкнул он.
— Травматология, — поправила я, но позволила себя поцеловать.
***
Первую неделю мы играли в «Квартирный вопрос». Я драила полы, вынося ведра черной воды, а Виталик «проектировал пространство», сидя с ноутбуком на единственном целом стуле.
— Тебе не кажется, что эта стена лишняя? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Мне кажется, лишний тут ты, если не начнешь помогать! — рявкнула я, оттирая вековую грязь с окна.
— Я работаю, Полина. Я создаю будущее.
— Будущее не накормит нас ужином. Дрова наколи!
Он ушел, хлопнув дверью. Я осталась одна в комнате, которую мы решили сделать спальней. Обои здесь были чудовищные — в мелкий, тошнотворный цветочек.
Я подцепила край шпателем. Бумага с треском отошла, потянув за собой кусок штукатурки.
— Да чтоб тебя! — я рванула сильнее.
Обои рухнули пластом, подняв облако пыли. А под ними...
— Витя! — заорала я. — Иди сюда! Быстро!
— Что? Клад нашла? — он заглянул в комнату с топором в руках, так и не дойдя до дров.
— Смотри.
В стене была ниша. А в нише, словно в маленьком склепе, стояла жестяная коробка из-под монпансье.
Мы сели на пол, как дети.
— Открывай, — шепнул Виталик.
Крышка поддалась с трудом. Внутри не было золота. Там лежала пачка писем, перевязанная выцветшей лентой, и... театральный бинокль. Перламутровый, изящный, явно дорогой.
— «Моей несравненной Изольде», — прочитал Виталик на первом конверте. — «1965 год». Ого.
— Читай дальше.
— «Любовь моя, я не могу уйти от неё. Партия не поймет. Но мое сердце навеки у твоих ног, на сцене и в жизни». Подпись неразборчива.
— Любовница партийного бонзы? — присвистнула я. — А тетка твоя кем была?
— Да библиотекарем вроде... Странно.
Я взяла бинокль. Тяжелый, холодный. Поднесла к глазам. Сквозь мутные линзы комната показалась еще более убогой.
— Может, продадим? — тут же оживился Виталик. — Антиквариат!
— Положи на место! — я вырвала у него коробку. — Это чужая жизнь.
— Это наш шанс купить нормальной еды, Поль!
— Нет. Это талисман.
Мы так и не решили, что с этим делать. Но ночью, когда ветер выл в трубе, мне снилась женщина в шелках, которая плакала, прижимая к груди этот бинокль. А Виталик храпел, и мне хотелось придушить его подушкой.
***
Деньги кончились через месяц. Совсем. Мои сбережения ушли на еду и краску, а «инвесторы» Виталика растворились в тумане.
— Я устроюсь на работу, — сказала я за завтраком (пустая гречка, ммм, вкуснятина).
— Ты? — Виталик поперхнулся. — Ты же филолог! Ты не можешь работать... ну, где-то там.
— Где «там»? В поселке требуются администраторы в санаторий. И посудомойки.
— Полина, это позор. Потерпи еще неделю!
— Жрать хочется сегодня, Витя.
В санаторий «Сосновый бор» меня взяли администратором только потому, что у меня были «интеллигентное лицо и зубы на месте» (цитата директора). Директор, Аркадий Палыч, был похож на жабу, проглотившую калькулятор.
— Зарплата серая, график ненормированный, улыбка обязательна, — проквакал он, разглядывая мои ноги. — И, Полина... без глупостей. У нас тут солидные клиенты.
Я возвращалась домой без сил. А дома меня ждал Виталик — сияющий и пахнущий чужим парфюмом.
— Ты где был? — я бросила сумку на пол.
— На встрече! В городе! Есть контакт, Поль! Одна дама, инвестор, заинтересовалась моим проектом.
— Дама? — я принюхалась. — Сладкие духи. «Шанель»?
— Не начинай ревновать к деньгам. Она просто партнер.
— Партнеры не душатся так, чтобы пахло за километр.
На следующий день, вернувшись пораньше, я застала картину маслом. В нашем дворе, прямо у той самой ниши, где мы нашли письма, стояла старуха. В нелепой шляпе с вуалью, в пальто, которое помнило Брежнева молодым, и с тростью.
Она тыкала тростью в Виталика, который жался к стене.
— Вон! — гремел её голос, удивительно сильный для такого тщедушного тела. — Вон из моей гримерной, хам!
— Витя, кто это? — спросила я.
— Я не знаю! — взвизгнул муж. — Она пришла и говорит, что живет тут! Сумасшедшая!
Старуха повернулась ко мне. Вуаль качнулась. Глаза у неё были яркие, безумные и пронзительно синие.
— А, костюмерша! — заявила она. — Наконец-то. Где мой веер? Выход через пять минут!
— Какой выход? — опешила я.
— «Чайка», милочка! Я — Аркадина! Кто же еще?
Так у нас появилась Изольда.
— Выгони её! — шипел Виталик на кухне. — Сдай в дурку!
— Не могу, — я смотрела, как старушка величественно пьет пустой кипяток из щербатой чашки. — Ей некуда идти. Она думает, что это театр.
— А мы кто? Массовка?
— Похоже на то.
***
Изольда Павловна (так её звали на самом деле, как выяснилось ) осталась. Она была абсолютно, восхитительно безумна. Она называла меня «Дуняша», а Виталика — «этот бездарный реквизитор».
— Дуняша, подай шаль! — командовала она утром. — И скажи реквизитору, что декорации — дрянь. Разве это усадьба? Это сарай!
— Это и есть сарай, Изольда Павловна, — вздыхала я, собираясь на работу.
— Не ломай комедию, деточка. Играй правду.
Самое странное — она была счастлива. В отличие от меня.
Аркадий Палыч начал переходить границы.
— Полина, задержись, — его потная ладонь легла мне на плечо. — Надо обсудить... премию.
— Я спешу, Аркадий Палыч. Муж ждет.
— Муж? Да брось. Я же вижу, тебе трудно. Я могу помочь.
Он придвинулся ближе, дыша смесью коньяка и лука.
— Уберите руки, — процедила я.
— Ой, какие мы гордые. А кто тебя тут держать будет? Очередь за забором стоит.
Я вырвалась и убежала, глотая злые слезы.
Дома было не лучше. Виталик пропадал сутками. «Встречи с инвестором».
— Ты совсем забросил дом! — кричала я. — И бабку эту мне на шею повесил!
— Это твое решение! — орал он в ответ. — Мне нужно пространство для маневра! Жанна понимает меня, в отличие от тебя!
— Жанна? Её зовут Жанна?
Он осекся.
— Ты спишь с ней?
— Она помогает мне с проектом!
— Ты спишь с ней, Витя. За еду? За обещания?
Я вышла на крыльцо, трясясь от рыданий. И тут почувствовала на плече легкую руку.
— Не плачь, Дуняша, — голос Изольды был неожиданно нормальным, теплым. — Слезы портят грим.
— Нет никакого грима, — всхлипнула я. — Жизнь — дерьмо, Изольда Павловна.
— Жизнь — это пьеса, — возразила она, глядя на звезды. — Если первый акт провальный, это не значит, что финал будет плохим. Главное — держать паузу.
Она достала из кармана монпансье.
— Держи. Сахар успокаивает нервы.
Я взяла леденец.
— Вы всё помните? — спросила я тихо.
Она хитро подмигнула.
— Я помню только то, что достойно сцены, милочка. Остальное — суета.
***
Развязка наступила в четверг. Дождливый, мерзкий четверг.
Я вернулась домой пораньше — Аркадий Палыч совсем озверел, попытался зажать меня в подсобке, и я, недолго думая, вылила ему на брюки горячий кофе. «Ты уволена!» — визжал он мне вслед.
Я вошла в дом и замерла.
В гостиной (она же спальня, она же столовая) сидел Виталик. А рядом, на нашем продавленном диване, восседала ОНА. Жанна. Женщина-вамп местного разлива: леопардовый принт, губы-пельмени и взгляд, которым можно резать стекло.
— А вот и жена, — протянула она лениво. — Виталик говорил, ты простовата, но чтоб настолько...
— Что здесь происходит? — тихо спросила я.
— Мы собираем вещи, — Виталик не смотрел мне в глаза. Он торопливо кидал свои футболки в сумку. — Поль, прости. Так вышло. Жанна... она верит в меня. Мы уезжаем в Москву.
— В Москву? — я засмеялась, истерично, страшно. — На её деньги? Ты продался, Витя? За комфорт? За леопардовые лосины?
— Не смей оскорблять Жанну! Она бизнес-леди! У неё сеть салонов красоты!
— Маникюрша, значит. Поздравляю.
— И вот еще что, — Жанна встала, оглядывая комнату. — Этот сарай... Виталик переписал его на меня. В счет долга. Мы его продадим под снос. Земля тут дорогая.
— Что? — у меня потемнело в глазах. — Виталик, как ты мог? Я же вложила сюда всё! Я же этот пол своими руками циклевала!
— Поль, ну не начинай, — поморщился муж, пряча глаза. — Дом всё равно был мой, от тетки. Ты же знала. По документам ты тут вообще никто. Просто прописана временно.
— Никто? — я задохнулась от обиды. — Я тебя кормила, пока ты тут в "инвесторов" играл! Я отмыла эту помойку, когда ты брезговал за ручку двери взяться! Это наш дом!
— Был ваш, стал наш, — хмыкнула Жанна, разглядывая свой маникюр. — Бизнес есть бизнес, детка. Виталик задолжал серьезным людям, я его выкупила. Скажи спасибо, что живой уходит. А ты... ты подпишешь согласие на выписку. Или мы судиться будем. У меня адвокаты зубастые.
В этот момент дверь спальни распахнулась.
На пороге стояла Изольда.
Она была великолепна. Она нашла где-то в своих узлах старое, изъеденное молью, но все еще роскошное бархатное платье в пол. На шее — нитка фальшивого жемчуга. В руке — трость, как скипетр.
— Кто впустил эту вульгарную торговку рыбой на сцену? — пророкотала она голосом, от которого задрожали стекла.
Жанна поперхнулась.
— Это еще что за чучело?
— Молчать! — Изольда ударила тростью об пол. — Я — народная артистка Изольда Вересаева! А вы, милочка, играете бездарно. Роль разлучницы требует шарма, а у вас — только дешевый апломб!
— Бабка, ты... — начал Виталик.
— А ты, Иуда, — она навела на него трость, как рапиру. — Ты продал душу за силикон? Мелко, Хоботов, мелко! Вон отсюда! Оба! Антракт!
Она наступала на них с таким величием, что Жанна реально попятилась.
— Виталик, она бешеная! Уходим! — взвизгнула «бизнес-леди». — Мы вернемся с полицией!
Они вылетели из дома, как пробки. Виталик даже забыл свой ноутбук.
Изольда постояла минуту, держа позу. Потом осела на стул.
— Фух, — выдохнула она обычным старческим голосом. — Переиграла немного? Или в самый раз?
— Вы... вы кто? — я смотрела на неё во все глаза.
— Я же сказала. Актриса. Бывшая. А ты думала, я совсем из ума выжила? Просто мне так удобнее, деточка. В безумии жить веселее.
***
Утром приехал бульдозер. Ну, не совсем бульдозер, а джип с «братками». Жанна не шутила.
— Выселяйтесь! — орал мегафон за воротами. — Частная собственность!
Мы с Изольдой держали оборону. Она — с тростью, я — с лопатой.
— Не сдамся! — кричала Изольда. — Русские не сдаются! Вишневый сад не продается!
И тут к воротам подъехал черный, дорогой «Мерседес». Из него вышел мужчина. Высокий, седой, в очках. Выглядел он так, будто сошел с обложки журнала «Успешный успех».
Он подошел к браткам, сказал им пару слов. Те как-то сразу сдулись, сели в джип и уехали. Жанна, сидевшая в машине, даже не вышла.
Мужчина вошел в калитку. Огляделся. Увидел нас.
— Мама? — тихо спросил он.
Изольда выронила трость.
— Андрюша? — её голос дрогнул. — Сынок?
Это была сцена почище любого сериала. Оказалось, Андрей — тот самый сын Изольды, крупный московский архитектор. Он искал её полгода. Она ушла из элитного пансионата, где жила ("Там скучно, Дуняша, и кормят манной кашей!"), и побрела, куда глаза глядят. Память привела её сюда — в дом, где она когда-то тайно встречалась со своим партийным любовником. Тем самым, чьи письма мы нашли.
— Я знал, что она где-то здесь, — говорил Андрей, сидя на нашей колченогой кухне и прихлебывая мой дешевый чай. — Это дача моего отца. Он переписал её на дальнюю родню, чтобы скрыть следы, но мама всегда считала этот дом своим.
Он посмотрел на меня. Взгляд у него был... умный. И очень усталый.
— Спасибо вам, Полина. Вы спасли её.
— Она спасла меня, — честно сказала я. — От мужа. И от глупости.
— А что с домом? — спросил он. — Я могу выкупить его у вашего... мужа. Втридорога. Он продаст, я уверен.
— Продаст, — кивнула я. — За три копейки продаст.
— А вы?
— А я... — я посмотрела на ободранные стены. — Я не знаю. Мне некуда идти.
***
Прошел год.
Я стояла на террасе. Той самой, где раньше была куча гнилых досок. Теперь тут был тик, плетеные кресла и вид на сосны.
Андрей сдержал слово. Он выкупил долю у Виталика (тот, кстати, таки уехал с Жанной, но через месяц она его выгнала, и он теперь пишет мне слезные смс, которые я не читаю).
Дом мы перестроили. Андрей сделал проект. «Сохранить душу, убрать гниль», — сказал он. Получилось невероятно.
Я теперь не администратор. Я — управляющая. Андрей открыл здесь, в поселке, бутик-отель в старинном стиле. «Усадьба Аркадиной».
Изольда Павловна живет с нами. В лучшей комнате, с видом на сад. У неё бывают «дни затмения», когда она требует карету, но чаще мы просто пьем чай и сплетничаем.
— Полина! — голос Андрея снизу. — К нам делегация из Минкульта! Ты готова?
— Иду!
Я посмотрела в зеркало. Строгий костюм, уверенный взгляд. Никакой «Дуняши».
С Андреем у нас... сложно. Не бурная страсть, как с Виталиком. Но спокойное, теплое чувство. Как будто ты долго шел по болоту и наконец вышел на твердую дорогу. Он ухаживает красиво, старомодно. Вчера подарил мне тот самый отреставрированный бинокль.
«Чтобы ты видела главное», — сказал он.
Изольда сидела в кресле на веранде, укутанная в плед.
— Ну что, милочка, — подмигнула она мне. — Второй акт удался?
— Похоже на то, Изольда Павловна.
— То-то же. А замуж за него выходи. Он зануда, весь в отца, но надежный, как швейцарский банк.
— Я подумаю.
Я спустилась по лестнице. Андрей подал мне руку.
— Ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо.
Мы шли встречать гостей. Я оглянулась на дом. Он больше не был старой развалюхой. Он светился теплым, живым светом.
Жизнь действительно странная штука. Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потерять всё, вляпаться в грязь, найти сумасшедшую старуху и поверить в чудо.
Как вы считаете, отмывать до блеска чужие руины и вкладывать душу в стены, которые по документам тебе не принадлежат — это высший пилотаж женской любви и доверия или, будем честны, непростительная глупость, за которую жизнь всегда выставляет счет?