— Лерка, что ли? Да, приехала. С Генкой они. Зачем? Да вот, квартиру брать собираются. Хотят посоветоваться с нами, приехали вот, в ножки поклонились. Конечно, молодые, глупые ещё совсем. Ой, я прямо места себе не нахожу!
Марфа Васильевна говорила нарочито громко, прижимая трубку к уху, хотя на кухне, кроме неё и меня, никого не было. Она даже не заметила, как я зашла из прихожей, чтобы спросить про полотенца. Её голос, обычно патологически ласковый и «елейный», сейчас сочился каким-то странным пренебрежением и превосходством, от которого у меня внутри всё сжалось и покрылось колючим инеем.
— Сейчас не то возьмут, вляпаются в какую-нибудь кабалу, а нам с отцом потом расхлёбывай! — продолжала она, самозабвенно жестикулируя свободной рукой. — Я же Петру так и сказала: «Готовь, Петя, заначку, опять дети дров наломали, спасать придётся». Ну а что делать? Кровь-то родная, хоть и бестолковая... Тянем их, Дашенька, всё на себе тянем. Если бы не мы, они бы до сих пор по вокзалам скитались.
Я слушала это и чувствовала, как у меня медленно, но верно начинает закипать мозг. Я просто обалдела, другого слова и не подберешь! Это мы-то с Геной глупые? Это мы-то приехали в ножки кланяться и советоваться? У меня в голове пронеслось воспоминание тридцатиминутной давности. Мы вошли в дом всего полчаса назад. Гена, сияющий от счастья, прямо с порога выпалил: «Мам, пап, у нас новость! Мы наконец-то накопили на первый взнос, выбрали отличную «двушку» в новостройке, завтра едем договор подписывать!»
Марфа Васильевна тогда только глазами хлопнула, буркнула что-то малопонятное вроде «Ну-ну, дело хорошее» и сразу убежала на кухню — якобы чайник ставить. А сама, оказывается, уже на телефоне висит и строчит сценарий для очередного блокбастера под названием «Как я героически спасаю непутёвых и нищих детей». А главное — ведь врёт и не краснеет! Она же сама только что впервые узнала о наших планах.
Мы ни копейки у них за все годы не просили, более того — последние два года мы с Геной во всем себе отказывали. Мы не ездили в отпуск, не покупали лишней одежды, каждый рубль откладывали на этот заветный первый взнос. Мой муж работал на двух работах, я брала подработки по вечерам. А она подруге по телефону так всё обрисовала, будто мы без их благословения и мудрого совета даже шага ступить не можем. «Тупые», «расхлёбывать»... Слова хлестали по самолюбию, как крапива.
А ведь я помню, когда всё это началось. Тот самый «первый звоночек», который я по неопытности приняла за обычную милую болтливость любящей матери. Мы тогда еще только начали встречаться с Геной по-серьёзному. Учились на третьем курсе университета в большом городе, жили в общаге и были абсолютно, кристально счастливы. И вот, через полгода наших гуляний под луной, Гена решился: «Лера, поехали к моим, пора знакомиться». Помню, как у меня тогда дрожали коленки. Я надела самое скромное платье, сто раз причесала упрямую челку перед крохотным зеркалом в комнате общежития.
И вот мы вошли в их уютный, пахнущий пирогами с яблоками родительский дом. — Мам, пап, знакомьтесь — это моя невеста Валерия! — громко, с нескрываемой гордостью в голосе представил меня Гена. Невеста! Боже, как же это сладко и волнительно прозвучало тогда в первый раз. До этого он меня и «девушкой» называл, и «моей половинкой», но «невеста»... У меня внутри всё так и запело, будто сотни маленьких колокольчиков зазвучали в унисон.
— Знаем-знаем, наслышаны! — защебетала тогда Марфа Васильевна, выплывая из кухни в нарядном переднике. — Проходите, деточки, проходите скорее! Валерия, какое имя-то благородное, царское! Геночка о тебе все уши прожужжал, говорил, что ты у него самая умная, первая красавица на всем факультете, а может и в университете! Она так мне понравилась при первом нашем знакомстве! Маленькая, быстрая, глаза светятся добротой и каким-то внутренним светом.
Она обняла меня как родную дочь, прижала к груди. Пётр Степанович, обычный, немногословный мужик из русской глубинки, мне тогда особо не запомнился — кивнул, поздоровался за руку с сыном и ушел в гараж. А вот Марфа Васильевна поразила воображение — такая вся заботливая, такая лучезарная и душевная, прямо как сошедшая со страниц книги про идеальную свекровь. Это я так в первый день подумала. Хотя, если честно, она такая и есть на самом деле в плане заботы. До сих пор. Она и накормит до отвала, и спать на чистые простыни уложит, и последнее отдаст, если жизнь прижмет. Она искренне нас любит, я это точно знаю.
Но есть у неё одна черта, одна маленькая, но разрушительная привычка, которая всё портит, как огромная ложка дегтя в бочке самого сладкого цветочного меда. Она постоянно врёт. Нет, не так. Она не врет ради выгоды, она постоянно что-то «придумывает», дорисовывает реальность. И я до сих пор, спустя годы брака, не знаю, откуда она берёт эти сюжеты. За тем самым первым праздничным обедом она вдохновенно рассказывала, как Гена в детстве едва не погиб, спасая маленького тонущего котенка из бурной реки во время паводка.
Позже я узнала, что речка в их городке — три метра в ширину в самый дождливый год, и воды там коту по колено. Потом была история о том, как она сама в юности едва не прошла конкурс и не стала ведущей солисткой Большого театра, но «любовь к Пете и тихая семейная жизнь всё перевесили». Пётр Степанович при этом заявлении только тихо ухмыльнулся в усы и еще глубже уткнулся в тарелку с холодцом, но спорить и разрушать легенду не стал. Видно было, что он к этим мексиканским сериалам в ежедневном исполнении жены привык тридцать лет назад.
С её фантазией Марфа Васильевна могла бы стать великим романистом. Серьезно! Фантастику писать или саги о королях — ей всё было бы под силу. Самое первое её враньё о нас я услышала, когда мы гостили у них в первый раз. Шёл третий день нашего пребывания в этом тихом, провинциальном городке, где все друг друга знают. Погода стояла чудесная, настоящее бабье лето с летающими паутинками и терпким запахом опавшей листвы. Генка решил устроить настоящий пир в честь нашего приезда и знакомства с семьей.
Он вовсю хозяйничал во дворе над мангалом. Дым от березовых углей тянулся тонкой, ароматной струйкой по всей округе. — Лер, сбегай в дом, а? — крикнул мне муж, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Попроси у мамки большой поднос, синий такой, с крупными цветами. А то мясо уже подходит, снимать пора. Я послушно кивнула и пошла к крыльцу. Тихо вошла в сени, миновала прихожую. Я уже хотела громко позвать Марфу Васильевну, но замерла у самого входа на кухню, услышав её голос.
— Да-да, Дашенька, молодые приехали, — делилась она новостями по стационарному телефону, накручивая провод на палец. Это потом я узнала, что «Дашка» — это родная тётя Гены. — Генка свою невесту привёз, ага. Девчонка как? Да девка как девка. Нам-то что? Не нам же с ней жить, Генка сам выбирал, парень взрослый, не маленький. Ой, не говори, Даш, всё вроде нормально... Только вот, знаешь, беда — ночью от них столько шума! Вчера всю ночь кроватью скрипели, уснуть нам с отцом не давали. Звуки такие непристойные на весь дом, крики, охи... Ну да ладно, дело-то молодое, кровь горячая. Сами когда-то такими были, кровь бурлила.
Я стояла в коридоре, вцепившись пальцами в холодный дверной косяк, и чувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая щеки и уши. Всё бы ничего, если бы в этих словах была хоть мизерная капля правды. Я знаю, в наше время мало кого удивишь активной жизнью до брака. Но дело в том, что мы с Генкой сразу, ещё в первые месяцы отношений, договорились — до свадьбы ни-ни. Это было наше общее, глубоко осознанное решение. Да, можете не верить, но Гена у меня был первым парнем.
Я до него вообще ни с кем не переходила границ. Я была та самая «правильная», домашняя девочка из строгой интеллигентной семьи, и Гена это безмерно ценил. А тут услышать про себя такие «грязные» фантазии! Да еще от женщины, которая пять минут назад ласково гладила меня по плечу и называла «золотой доченькой». Мне стало так тошно и обидно, что я даже забыла про поднос и мясо. Я на цыпочках, стараясь не скрипеть старыми половицами, вышла на улицу. Гена стоял у мангала, весело насвистывая.
Увидев моё лицо, он тут же нахмурился. — Лер, ты чего? Бледная какая-то, как полотно. И где поднос? Мясо пересохнет! — Ген, — я подошла к нему вплотную и заговорила шепотом. — Твоя мама сейчас по телефону тёте Даше рассказывала, как мы с тобой вчера всю ночь... ну, ты понял. Якобы мы спать им не давали своим шумом. Гена на секунду замер со щипцами в руках, а потом вдруг прыснул со смеху. — Да ладно тебе, забей! Ты что, маму не знаешь? Ну, присочинила малость для «красного словца». Ей же нужно как-то разговор поддерживать. Пусть говорит, что хочет, тебе-то что?
— Мне не всё равно! — я топнула ногой по траве. — Генка, она из меня перед всей родней какую-то распущенную особу делает! Завтра эта Даша расскажет еще кому-то, и пойдет сплетня по всему городу. Обо мне ничего хорошего не подумают! Гена вздохнул, видя, что я реально на грани слез. Он обнял меня, испачкав платье в саже. — Хорошо, не кипятись. Я поговорю с ней, попрошу фильтровать истории. Успокойся. Я немного выдохнула. Но вечер прошел как в тумане.
Я старалась не смотреть свекрови в глаза, а она вела себя идеально — подкладывала лучшие куски, подливала компот и всё выспрашивала ласковым голосом. Смотришь на неё — ну ангел во плоти! Уже потом я поняла, что Гена ни с кем не говорил. Побоялся обидеть маму. А враньё продолжалось. Шли годы. Мы поженились. Родился Андрейка. Марфа Васильевна продолжала «сочинять». Она рассказывала соседям, что я из богатой семьи наследница (хотя мои родители — обычные учителя), потом — что я неизлечимо болела и она меня «выходила травами».
Я поняла — это у неё потребность такая. Если не соврёт, чтобы выглядеть значительнее, то у неё день прошел зря. И вот апогей — наша квартира. Мы приехали с радостью, а она подруге Люде шепчет про «последние жилы», которые они со свекром вытянули, чтобы нам жилье купить. — Да, Людочка, — шептала Марфа Васильевна на кухне, — купили мы им квартиру. Всё до копейки отдали. А что делать? Молодые сейчас сами ничего не осилят, только и знают, что деньги на ерунду тратить. А они только и приходят к нам: то денег на еду дай, то на одежду ребенку. Родная кровь, спасаем...
«Ах ты ж, святая женщина!» — пронеслось в голове. Злость поднялась такая мощная, что я едва не ворвалась на кухню с обличениями. Но в последний момент план созрел сам собой. Я нацепила на лицо самую невинную мину и вошла на кухню. — Ой, здрасьте, тёть Люд! — я приветливо кивнула подруге свекрови. Люда, женщина необъятных размеров и любопытства, так и подалась вперед: — Ой, привет, Лерочка! Говорят, квартирку вам Марфа-то прикупила? Щедрая она у вас!
Я обернулась к свекрови, которая заметно напряглась. — Ой, мама у нас просто золото! О таких родителях только мечтать можно! — я улыбнулась во все зубы. — Мам, а Гена там за столом сидит, ваших помидорок остреньких хочет. Сбегаете в кладовку? Марфа Васильевна, обрадованная, что я не начала скандал, тут же схватила ключи и убежала. Кладовка была далеко, в конце длинного огорода. У меня было минут десять. Я проводила её взглядом, подождала, пока хлопнет дверь, и со стоном опустилась на стул напротив Люды.
— Да, тёть Люд... смотришь на Марфу Васильевну — и не скажешь, какое горе у нас в семье... — я демонстративно отвела глаза и всхлипнула. Лицо Люды вытянулось от предвкушения новой сплетни. — Да ты что? Болеет? — Да нет... Недержание у неё. Страшное. На нервной почве после того, как она нам «деньги на квартиру» собирала. По три раза за ночь постель ей меняем, матрасы сушим. Люда прикрыла рот ладонью: — Как же так? Она же выглядит такой бодрой!
— Это она держится из последних сил. А Петру Степановичу каково? Представляете? Они теперь и спят порознь, потому что Пётр больше не может в сырости... Он оттого и злой такой, в гараже живет почти. В этот момент дверь распахнулась и вошел Пётр Степанович, грязный от мазута. — Марфа! — гаркнул он. — Где инструменты?! Тётя Люда, услышав этот рык, буквально вжалась в стул. — Да... — прошептала она. — Видно, совсем Степаныча жизнь довела. Я, наверное, пойду... Мне это, за лекарствами надо!
Люда вылетела из дома как ошпаренная. Когда вернулась Марфа Васильевна с банками, подруги и след простыл. На следующий день свекровь устроила мне настоящую взбучку: — Ты что, засранка, Людмиле наплела?! Она по всему рынку разнесла, что я под себя хожу! Ты меня опозорила на весь город! Я сложила руки на груди: — Соврала я, Марфа Васильевна. Соврала в точности так же, как вы врете о нас годами. Про «глупых детей», про «вытянутые жилы» и нашу нищету.
И тут меня прорвало. Я высказала ей ВСЁ. Я вспомнила каждую её фантазию, каждый случай, когда она делала нас никчемными в глазах окружающих ради своего «героизма». Пётр Степанович и Гена стояли в дверях и молчали. В их глазах было… облегчение. Они сами не решались остановить этот поток лжи десятилетиями. После того случая Марфа Васильевна месяц со мной не разговаривала. Но знаете что? Враньё прекратилось. Почти совсем. По крайней мере, о нас она теперь говорит только чистую правду. Оказывается, лечение «клин клином» иногда — единственный выход в такой сложной истории.