Екатеринбург. Февраль 1907 года.
Алексей и его маленький отряд шли шестые сутки. Последние двое — по целине. Запасы продовольствия были на исходе.Теперь на каждого было по горсти сухарей, кусок заледеневшей солонины и неистребимая, звериная воля к жизни, которая гнала их вперёд сквозь стылую, безмолвную красоту уральской зимы. Шли молча,берегли дыхание. Шаг Алексей выверял по солнцу и по внутреннему компасу, отточенному в маньчжурских походах. В ушах стоял не звон — гулкая, оглушающая тишина, прерываемая лишь хрустом снега под валенками да тяжёлым, парящим на морозе дыханием.
Он думал о Полине. Не как о возлюбленной, а как о маяке. Конкретном и ясном. Он мысленно видел не её улыбку, а твёрдую линию губ, когда она говорила: «Ты должен ехать». Он вспоминал её руки, уверенные и нежные, — и это воспоминание согревало лучше, чем жалкие угольки костра, который они разводили на ночь. Он шёл к ней. Не к спасительной станции Сысерть, а именно к ней. Она была его конечным пунктом, его смыслом, его долгом, который оказался важнее служебного. Он должен был выжить, чтобы вернуться и рассказать ей о том, как красиво светят звезды над Уральским небом
На седьмой день Степан, шедший впереди, охнул и замер. Впереди, в разрыве между пихтами, виднелся тонкий, ровный столб дыма. Не костра — печной трубы. Час спустя они, шатаясь от слабости, ввалились в крохотный, занесённый по самые окна посёлок геологов. Их накормили, отпоили горячим чаем с джином и уложили спать на тёплой печи. Наутро Алексей, уже мысленно составляя телеграмму в Петербург, узнал шокирующую новость: через этот посёлок три дня назад проехал жандармский урядник, разыскивавший какую-то экспедицию с Урала. «Алексея какого-то из Питера ищут, — хмуро пояснил староста. — Вас, что ли?»
Сердце Алексея ёкнуло от внезапной, режущей тревоги. Полина. Что случилось? Почему жандармы? Болезнь? Несчастье? Все усталость, все отчаяние были мгновенно сметены новой, всепоглощающей волной страха за неё. Он написал телеграмму не в правление, а прямиком на её адрес в Петербург, всего три слова: «Жив. Цел. Ты где?» И отправил с оказией до ближайшего телеграфа, сунув проводнику последние медяки.
---
Петербург. Тот же день.
Полина получила ответ на свою настойчивость не из Екатеринбурга, а из канцелярии Петровича. К ней домой явился молодой чиновник, смущённый и торопливый.
— Сударыня, вам письмо. С оказией от господина Петровича. Из Екатеринбурга пришло.
Конверт был не телеграммой, а обычным письмом. Дрожащими руками она вскрыла его. Это была копия рапорта местного жандармского начальника: «...на запрос о розыске участников экспедиции Шемякина сообщаю: по частным сведениям, группа из шести человек во главе с отставным подпоручиком Алексеевым благополучно достигла посёлка Верх-Исетский. Люди здоровы. Алексеев предполагает выдвинуться к станции Сысерть для дальнейшего следования...»
Здоровы. Благополучно. Слова плясали перед глазами. Она не плакала. Она опустилась на стул, прижав бумагу к груди, и засмеялась — тихим, срывающимся, истеричным смехом облегчения. Он жив. Он цел. Её отчаянный, почти безумный выпад в темноту — сработал. Её голос, её воля пробили толщу равнодушия и расстояния.
А на следующий день пришла телеграмма. Три слова. От него. «Жив. Цел. Ты где?»
Она читала их снова и снова. «Ты где?» В этом вопросе сквозила не тревога, а узнавание. Он почувствовал её движение навстречу. Почти физически ощутил её усилия. Это была уже не связь влюблённых. Это была связь союзников, бойцов одного фронта.
Она села отвечать. Не длинное письмо, а телеграмму, столь же лаконичную:
«Дома. Жду. Горжусь. Люблю. Полина».
Она послала её, а потом долго стояла у окна. Метель утихла. Небо прояснилось, и редкое зимнее солнце осветило крыши. В ней не было больше прежней, стоической покорности судьбе. Была усталость от битвы и горькая, взрослая радость победы. Она не просто ждала. Она действовала. И он это почувствовал. Их отношения перешли на новый, неведомый ей прежде уровень: уровень взаимного спасения. Он спас её от бессмысленного существования, дав цель и веру.Теперь она, в свою очередь, протянула руку сквозь пространство и хаос, чтобы спасти его — не от смерти в тайге, а от гибели в безвестности, от чувства, что он брошен и забыт.
Теперь она ждала по-другому. Не с опущенными руками, а с готовностью встретить его в дверях — не просто как любимого, а как боевого товарища, прошедшего свою часть пути. И когда он вернётся, они будут говорить не только о любви. Они будут говорить о долге, о воле, о том, как далеко может достать рука одного человека, если за ним стоит другой. Их роман, начавшийся на катке под звуки музыки, прошёл через окопы, лазареты и уральскую тайгу. И выковал из них не просто влюблённую пару, а нерушимый союз двух сильных, цельных личностей. Обещание будущего теперь звучало для них не как «мы будем счастливы», а как «мы всё преодолеем».