«Легенда о её пoявлении связана с именем Стaлина: дескать, вождь, который питал слaбость к полярникам, поинтepecoвался у них на одном из приёмов, что они пьют во время зимoвки, на что те ответили: спиpт, разбавленный до крепости пapaллели, на которой они в мoмент употреблeния находятся- на полюce- 90%, Caлехарде- 72% и т.д., и уже на слeдующем Kpeмлёвском приeмe по слyчаю нагpaждения Стaлин угощал пoкорителей Севера специально пpиготовленной вoдкой крепостью 56%, которая соответствовала гeoграфической шиpoте Москвы».
Водка 56 градусов! Или, как её называли, «пятидесятка». Это готовая поэма в духе обэриутов или законченный сюрреалистический сюжет Заболоцкого. Здесь есть всё: космический масштаб, географический фатализм, абсурд и тоска по высшему смыслу в каждой стопке.
Давайте разберем эту великолепную легенду по косточкам, как делают с селёдкой под шубой.
Сталин как главный сомелье. Сама идея, что Вождь, решающий судьбы народов и строящий ГУЛАГ, лично озаботился градусом аперитива для полярников — это чистейший образец магического реализма. Это превращает Генералиссимуса в этакого волшебного короля, в «отца народов», который знает, что его детям на полюсе холодно, и готовит им особый, согревающий душу микстур. Это превращает географию — в меню. Это сочетание несоединимого — визитная карточка той эпохи.
Пить согласно координатам! Ваша долгота — ваш градус. 56-я параллель — это не просто линия на карте, это железный занавес для печени. Вы не можете выпить больше, чем предписано вам широтой Москвы. Вы привязаны к ней, как каторжник к тачке. Полярник на 90-й параллели — это почти чистый дух, почти спиритус. Москвич на 56-й — уже существо приземлённое, «среднекрепостное». Это же готовая аллегория иерархии! Тот, кто ближе к полюсу, ближе к абсолюту, к чистой идее (и к чистому спирту). Москва — золотая середина, компромисс между льдом и пламенем, между ГУЛАГом и Кремлём.
«Иностранцам». Вот где скрыта главная господская ирония и надменность системы. Это как будто говорили: «Вам, западным гостям, мы продадим не водку, а сказку. Сказку о стране, где даже градус напитка полон героического символизма, где вождь заботится о покорителях льдов. А наш народ? Он и так всё знает. Ему сказки не нужны, ему нужно забыться». Продавая эту водку интуристам, СССР продавал им легенду о себе — суровую, романтичную, загадочную.
«Постановлением от 16.05.1972 предлагалось сократить производство крепкого алкоголя, заменив его виноградными винами, пивом и безалкогольными напитками. Было прекращено производство водки крепостью 50 и 56 градусов, а на обычную 40-градусную повысили цену. В конце 1960-х «народными» считались два сорта водки: «Московская» за 2 руб. 87 коп. и «Столичная», за которую нужно было выложить на 20 копеек больше. В 1970-е популярную «Московскую» заменил новый сорт под незатейливым названием «Водка». Эта «просто водка» стоила уже 3 руб. 62 коп. Среди постоянных потребителей её прозвали «Коленвал», поскольку на этикетке буквы «О» и «К» располагались ниже остальных, и надпись «ВОДКА» напоминала подобие коленчатого вала. Тихо исчезнувшую из ассортимента «Столичную» заменила водка «Экстра», стоившая уже 4 руб.12 коп. Вскоре её сменила водка «Русская» за 4 руб. 42 коп.
Через несколько лет сбылось народное предвидение: «Если водка станет пять, всё равно мы будем брать». Водка «Русская», оставшаяся единственной «общенародной», поднялась в цене до 5 руб. 30 коп.».
Народ говорит сам о себе: мы — рабы, но рабы с чувством чёрного юмора. Пророчество сбывается с обречённой точностью: «Русская» бьёт психологический барьер в 5 рублей. Государство победило.
А уже при генсеке Андропове появился новый сорт водки без названия — её тут же окрестили андроповкой и даже придумали расшифровку по буквам — Вот Он Добрый Какой Андропов, так как стоила она на 60 копеек дешевле «Русской».
Это возврат к первооснове, к чистой идее водки. Никаких «столичных», никаких «русских» — просто товар шифра «Особая». Государство как будто говорит:
«Забудьте сказки о параллелях. Вот вам голая суть: этиловый спирт, разбавленный водой, по цене, которую мы сочли возможным смилостивиться».
Но народ — великий интерпретатор. Он не может жить в вакууме смыслов. И он расшифровывает аббревиатуру: «Вот Он Добрый Какой Андропов». Это же шедевр народного сюрреализма и стёба! Ценовая скидка в 60 копеек — это «доброта». Ужесточение дисциплины — это «забота». В одной расшифровке — вся сущность эпохи: где репрессивная мера подаётся как подарок, а экономия госбюджета на спирте — как жест отеческого попечения.
«Что касается намеченного антиалкогольными директивами 1972 года всенародного перехода на сухие виноградные вина, пиво и безалкогольные напитки, то его не случилось. Натуральные виноградные вина в СССР никогда особой популярностью не пользовались, да и ассортимент их был не столь уж широк. Из так называемых сухих натуральных вин к нам нескончаемым потоком потекло пойло под названием «Алжирское». Встреча с этим напитком оставляла у неосторожного дегустатора неизгладимо мерзкие впечатления и тревожные вопросы о его происхождении.
Ударить пивом по водке тоже не получилось. Любителей пива в стране было предостаточно, но и от водки они не собирались отказываться, при этом часто дополняя один напиток другим. А пива больше выпускать не стали, во всяком случае, в продаже его становилось всё меньше и меньше. Куда-то исчезло «Московское», «Рижское», другие сорта. Осталось одно «Жигулёвское», на которое даже не посчитали нужным клеить этикетку — в магазин шли не за каким-то определённым сортом пива, а за пивом вообще. Было множество пивных ларьков, где пенный напиток продавали на розлив — по 22 коп. за большую кружку. Существовали и более престижные пивбары, где пиво стоило куда дороже, но обстановка там была поприличней».
И вот мы наблюдаем финальный аккорд этой великой алкогольной симфонии — полный, тотальный, сокрушительный крах замысла. Государство, вознамерившееся перевоспитать вкус целого народа, потерпело поражение на всех фронтах.
Винный фронт: «Алжирское» как символ интернациональной лжи. Вместо благородного перехода на «сухие виноградные вина» нам подсунули «Алжирское» — этот чёрный, тягучий, сомнительного происхождения сироп. Это не вино — это импортная повинность, за которую, вероятно, расплатились советским оружием или нефтью.
Государство, объявившее курс на оздоровление, на деле закупает за валюту (или бартером) самое дешёвое пойло на мировом рынке и выдаёт его за «натуральное». Это двойное лицемерие: внешнеторговая афера, замаскированная под заботу о здоровье. Вкус «Алжирского» оставлял «тревожные вопросы о происхождении» — так и вся эпоха позднего застоя оставляла тревожные вопросы о происхождении её мифов, её экономики, её безысходности.
Пить «Алжирское» было всё равно что подписывать акт о капитуляции перед государственной ложью.
Пивной фронт: Тотальная унификация. С пивом история ещё краше. Любителей-то было много, но система не могла и не хотела удовлетворить спрос качеством и разнообразием. Она пошла путём тотального упрощения, стирания индивидуальности. Исчезло «Московское», «Рижское». Осталось одно — «Жигулёвское», да и то часто без этикетки. Это высшая форма товарного отношения к гражданину: вам не «сорт», вам — абстрактная пивная субстанция. Вы не личность с вкусом, вы — потребитель единого продукта, как винтик. Пивбар с «приличной обстановкой» и дорогим пивом — это лишь иллюзия выбора для номенклатуры. Народ же толпился у ларька с разливной пивной жидкостью по 22 копейки. Разница между ними — та же, что между паркетом в домах, где обитала «илита» и линолеумом в новостройках Чертаново.
Главный урок: Народная практика vs. Госплан. Весь этот грандиозный провал показывает одно: невозможно директивой изменить вековые привычки и химию народного быта. Народ не отказался от водки, а лишь дополнил её пивом, создав легендарную связку «ёрш».
Он не принял навязанное «Алжирское», а с тоской вспоминал о ненавистной, но понятной водке. Система, разучившаяся делать хорошие вещи, попыталась запретить старые, не предложив ничего взамен, кроме суррогата и дефицита. Она боролась не с пьянством, а с тенью собственной неэффективности, и проиграла вчистую.
Водка — не просто напиток. Это была последняя территория народного суверенитета в стране тотального дефицита. Её цена, её сорт, её наличие были политическими новостями. Вся алкогольная политика 70-х — это зеркало агонии системы: она уже не могла нормально производить, распределять, управлять. Она могла только закручивать гайки (цена), имитировать заботу («андроповка»), завозить суррогат («Алжирское») и унифицировать («Жигулёвское» без этикетки).
А народ в ответ травился «Алжирским», пил безликое пиво, платил пятерку за «Русскую» и сочинял частушки про доброго Андропова. Это и была та самая «стабильность» брежневской эпохи — стабильность всеобщей лжи + горькой, пьяной иронии как последней формы народного сознания.
Они убирают 56° не потому, что полярники исчезли, а потому что это невыгодно. Спирт — стратегический продукт. Его можно пустить на «оборонку». А зачем лить его в народ, если можно разбавить до 40°, поднять цену и назвать это «Экстрой»? Это же внятная финансовая операция: снизить качество, повысить стоимость и обозвать это «новым сортом»!
И вот здесь миф. Власть совершает циничный хозяйственный манёвр: заменяет крепкую водку на более дорогую и слабую. Но народу-потребителю, нельзя сказать: «Дорогие товарищи, мы вас обдираем как липку». Нужно создать красивую ширму, пыль в глаза, байку для внутреннего пользования.
И легенда о Сталине + полярниках — идеальная ширма! Она:
Объясняет исчезновение: Не «нам жалко спирта», а «это был особый, элитный продукт для героев, а вы кто такие?».
Возвеличивает продукт: Он связан не с бухгалтерией Минпищепрома, а с космической географией + волей Вождя. Это сразу делает простую водку — сакральной.
Утешает: Вы не лишаетесь чего-то, вы приобщаетесь к тайне. Вы пьёте не «Коленвал» за 3.62, вы символически пьёте широту Москвы.
Таким образом, миф о 56° — это не случайная байка. Это необходимая культурная компенсация, санкционированная сверху. Чтобы народ не роптал на дороговизну «Экстры» (4.12!), а с благоговением вспоминал легендарную «пятидесятку», которой он в массе своей и не пробовал.
«Коленвал», «Экстра», «Русская» — это реальность. Легенда о параллели — это наркотик для этой реальности. Поэтический опиум для народа.
Мы бухали не водку. Мы лакали дистиллят государственной пропаганды, разлитой по бутылкам со скромными этикетками. И градус этой пропаганды был всегда одинаков — 100-процентный.
Так что выпьем, как говорится, за ясность. За то, что документ порой сильнее сказки. И за то, что иногда самая горькая правда — лучше самой сладкой лжи о полярниках.
Пили в итоге одно и то же. Но государство пило за «успехи в борьбе с пьянством», а народ — за «доброго Андропова» и в память о «полярниках Сталина». И в этой раздвоенности и рождалась единственно возможная тогда форма народной сознательности — иронический, горький, фольклор.