– Не трогай, это хрусталь! Господи, Катя, почему он у тебя такой дикий? В его возрасте Дима уже читал по слогам и знал, как вести себя за столом, а этот носится как угорелый, – голос свекрови, Галины Ивановны, звенел в небольшой кухне, перекрывая шум закипающего чайника и гул работающего телевизора.
Екатерина сжала губы, аккуратно нарезая лимон тонкими ломтиками. Нож стучал по доске с ритмичной, пугающей настойчивостью. Ей очень хотелось ответить резко, но она сдержалась. В конце концов, Галина Ивановна приезжала не так часто – раз в месяц, чтобы провести свою «генеральную инспекцию», как называла эти визиты сама Катя про себя. Семилетний Артем действительно носился по квартире, изображая самолет, а четырехлетняя Соня тихонько рисовала фломастерами в углу, стараясь не привлекать внимания строгой бабушки.
– Галина Ивановна, Артем просто играет. У него каникулы, он первоклассник, ему нужно выплескивать энергию, – спокойно ответила Катя, ставя тарелочку с лимоном на стол. – И хрусталь этот советский, ему ничего не будет, даже если он его заденет. Это не музейный экспонат.
Свекровь поджала губы, и эта гримаса мгновенно превратила ее ухоженное лицо в маску брезгливости. Она сидела за столом с прямой, как палка, спиной, словно проглотила аршин, и всем своим видом демонстрировала, как ей здесь неуютно и как сильно этот дом не дотягивает до ее высоких стандартов.
– Дело не в цене вазы, милочка, а в уважении к вещам и труду старших. Мы этот сервиз с отцом из Чехословакии везли, в очередях стояли. А у вас все просто – разбили, купили новое, китайское барахло. Поколение потребителей. И детей таких же растите. Потребителей и эгоистов.
В кухню зашел муж, Дима. Вид у него был виноватый и усталый одновременно. Он ненавидел эти моменты, когда оказывался между двух огней – матерью и женой. Обычно он выбирал тактику страуса: прятал голову в песок, то есть утыкался в телефон или внезапно вспоминал о срочных делах в гараже. Но сегодня бежать было некуда.
– Мам, ну перестань, – вяло протянул он, садясь напротив и цепляя печенье из вазочки. – Нормальные дети. Я в детстве тоже, помнится, люстру мячом разбил.
– Ты разбил люстру случайно, когда делал зарядку! – мгновенно парировала Галина Ивановна, подняв палец вверх. – А здесь я вижу системное отсутствие дисциплины. Вот посмотри на Соню. Девочка сидит на полу, в красивом платье, и возит какими-то грязными маркерами по бумаге. А могла бы учить стихи или помогать матери накрывать на стол. Девочка должна расти хозяйкой, а не… – она запнулась, подбирая слово, – не художницей от слова «худо».
Соня, услышав свое имя, подняла голову и испуганно посмотрела на бабушку. Катя почувствовала, как внутри начинает закипать глухое раздражение. Это было не первое замечание, и даже не десятое за последние два часа. С момента, как свекровь переступила порог их квартиры, поток критики не прекращался ни на минуту. Тапочки стояли не так, в прихожей пахло «чем-то затхлым» (хотя Катя мыла полы с лавандовым средством перед ее приходом), шторы были слишком темные, а суп – недостаточно наваристый.
Но если критику своего быта Катя научилась пропускать мимо ушей, то нападки на детей были для нее красной тряпкой. Она глубоко вдохнула, напоминая себе, что Галина Ивановна – пожилой человек, одинокий после смерти свекра, и, возможно, просто не умеет выражать свою заботу иначе.
– Давайте пить чай, – предложила Катя, стараясь перевести тему. – Я испекла шарлотку по вашему рецепту, Галина Ивановна. Надеюсь, вам понравится.
Свекровь скептически осмотрела кусок пирога, который Катя положила ей на тарелку.
– Яблок маловато, тесто клеклое, – вынесла она вердикт, даже не попробовав. – Ну да ладно, с чаем пойдет. Дима, тебе нужно галстук купить новый, этот тебя старит. И вообще, вы выглядите уставшими. Конечно, с таким-то шумом в доме. Артем! Прекрати бегать немедленно! У меня уже мигрень начинается!
Артем замер посреди коридора, держа в руках пластмассовый самолет.
– Бабушка, мы с папой завтра в парк пойдем! – радостно сообщил он, игнорируя ее тон. – Там карусели!
– Какие карусели? – фыркнула Галина Ивановна. – Тебе бы за партой сидеть, прописи писать. У тебя почерк, как у курицы лапой, я видела твои тетради на столе. Позор. В нашей семье всегда все были отличниками, а ты… Весь в материнскую породу, видно. Там тоже звезд с неба не хватали.
Катя замерла с чайником в руке. Кипяток едва не пролился на скатерть. Это был уже прямой удар. Ее родители были простыми инженерами, людьми интеллигентными, но скромными, и Галина Ивановна, считавшая себя «белой костью» (ее отец был каким-то мелким партийным начальником), никогда не упускала случая подчеркнуть это социальное неравенство.
– Мама, – голос Димы стал жестче. – Не надо про родителей Кати.
– А что я такого сказала? – невинно хлопала глазами свекровь. – Я констатирую факты. Генетика – вещь упрямая. Если не заниматься воспитанием, вырастет сорная трава. Вот я и говорю: Артема надо в ежовые рукавицы. Секция бокса – это глупости, там только мозги отбивают. Ему нужны шахматы и репетитор по математике. И логопед. Он до сих пор «Р» нечетко выговаривает.
– Он занимается с логопедом, – тихо сказала Катя, садясь за стол. Аппетит пропал начисто. – И на бокс он ходит, потому что ему нравится. Это развивает координацию и уверенность в себе.
– Уверенность в себе у него перерастает в наглость! – отрезала Галина Ивановна. – Вчера он мне язык показал, когда я сказала ему убрать игрушки.
– Этого не может быть, – возразила Катя. – Артем никогда так не делает.
– Ах, то есть я лгу? – свекровь театрально прижала руку к груди, где висел массивный золотой кулон. – Дима, ты слышишь? Твоя жена обвиняет меня во лжи! В моем собственном… то есть, в доме моего сына!
– Мам, Катя не это имела в виду, – устало вздохнул Дима. – Просто Артем обычно вежливый. Может, тебе показалось?
– Показалось?! – Галина Ивановна начала заводиться. – Да вы оба слепые! Вы растите монстров! Соня – тихоня, которая слова сказать не может, забитая какая-то, а Артем – неуправляемый хам. И это неудивительно, при такой-то матери, которая только и знает, что по телефону болтать да в интернете сидеть. Я видела, Катя, сколько ты в телефоне сидишь. Работа у нее, видите ли, удаленная. Знаем мы эту работу. Безделье одно.
Катя почувствовала, как к горлу подступает ком. Она работала графическим дизайнером, часто ночами, чтобы днем успевать заниматься детьми и домом. Ее заработок был существенной частью семейного бюджета, они платили ипотеку за эту «трешку», и без ее денег им пришлось бы туго. Но для Галины Ивановны любая работа не в офисе с 9 до 18 считалась блажью и тунеядством.
– Галина Ивановна, давайте сменим тему, – твердо сказала Катя. – Мы не будем обсуждать мое воспитание и мою работу при детях.
– А когда мне обсуждать? Когда они вырастут и сдадут вас в дом престарелых? – не унималась свекровь. – Я желаю вам добра! Я вижу со стороны то, что вы не замечаете. Ваши дети невоспитанные, дикие и… неприятные. Да, именно так. С ними стыдно выйти в люди. Когда я гуляла с Артемом в прошлый раз, он полез в лужу! В новых ботинках! А когда я сделала замечание, он сказал: «Бабушка, отстань». Это нормально?
– Он извинился потом, – вставил Дима.
– Извинился он только потому, что ты его заставил! Искреннего раскаяния не было! – Галина Ивановна отпила чай и поморщилась. – Сахар не положила? Экономите на гостях?
Катя встала из-за стола. Ей нужно было выйти, отдышаться, иначе она бы наговорила лишнего. Она подошла к окну, глядя на серый осенний двор. Внутри все дрожало. Почему, ну почему каждый визит превращается в пытку? Почему Дима молчит? Почему она должна терпеть оскорбления в своем доме?
Ситуация накалилась до предела через полчаса. Дети, почувствовав напряжение взрослых, притихли, но природа брала свое. Артем решил показать бабушке свой новый трюк с йо-йо. Он подошел к столу, где сидела Галина Ивановна, и начал разматывать игрушку.
– Смотри, бабуль, «собачка на поводке»! – с гордостью сказал он, запуская йо-йо вниз.
Пластмассовый диск ударился об пол, подпрыгнул и, по трагической случайности, задел ножку стула, на котором восседала свекровь. Звук был тихий, глухой, никакого ущерба, но реакция последовала мгновенная.
Галина Ивановна вскочила, опрокинув чашку с недопитым чаем. Бурая лужа расплылась по скатерти, капли попали на ее светлую юбку.
– Ах ты, маленький негодяй! – взвизгнула она так, что Соня в углу заплакала. – Ты это специально сделал! Ты хочешь меня покалечить?!
– Я нечаянно! – испугался Артем, прижимая игрушку к груди.
– Нечаянно?! Ты неуклюжий, злобный мальчишка! – она схватила салфетку и начала яростно тереть пятно на юбке. – Уберите его от меня! Дима, возьми ремень! Выпори его немедленно!
– Мам, успокойся, это всего лишь чай, – Дима вскочил, пытаясь помочь, но мать оттолкнула его руку.
– Всего лишь чай?! Это кашемир! Вы мне испортили вещь! И этот… этот выродок стоит и смотрит! – она ткнула пальцем в перепуганного Артема. – Ты такой же никчемный, как и твоя мать! Из тебя вырастет уголовник, помяни мое слово! С такими наклонностями тебе место в спецшколе для дефективных, а не в нормальной семье!
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как всхлипывает Соня. Катя медленно повернулась от окна. В ее глазах больше не было ни страха, ни желания угодить, ни терпения. Там был лед.
Слово «выродок» и «дефективный» стали той самой последней каплей, которая переполняет чашу, после чего вода льется через край, смывая все на своем пути.
Катя подошла к плачущему сыну, обняла его за плечи и прижала к себе. Потом посмотрела прямо в глаза свекрови.
– Вон, – сказала она тихо.
Галина Ивановна замерла с салфеткой в руке.
– Что ты сказала?
– Я сказала – вон из моего дома. Немедленно.
– Ты… ты меня выгоняешь? – свекровь задохнулась от возмущения, ее лицо пошло красными пятнами. – Дима, ты слышишь? Она выгоняет мать! В твоем присутствии!
Дима стоял растерянный, переводя взгляд с жены на мать.
– Кать, может, не надо так резко… – начал он, но Катя перебила его, не повышая голоса, но с такой сталью в интонации, что он осекся.
– Надо, Дима. Очень надо. Твоя мать только что назвала нашего сына выродком и дефективным. Она оскорбила меня. Она довела до слез Соню. В моем доме никто не смеет так разговаривать с моими детьми. Никто. Даже если это твоя мать.
Она повернулась к свекрови.
– Галина Ивановна, собирайтесь. Ваше пальто в прихожей.
– Я никуда не пойду, пока мой сын не поставит тебя на место! – заявила свекровь, хотя в ее глазах мелькнул испуг. Она не ожидала от всегда покладистой невестки такого отпора. – Дима, скажи ей! Это и твоя квартира тоже!
– Квартира общая, в ипотеке, и платим мы за нее вместе, – чеканила слова Катя. – И я, как собственник и как мать, запрещаю вам здесь находиться. Если вы сейчас не уйдете, я вызову такси и выставлю ваши вещи за дверь. А если будете сопротивляться – вызову полицию. И поверьте, мне не будет стыдно. Стыдно должно быть вам – взрослой женщине, педагогу со стажем, которая унижает маленьких детей.
Галина Ивановна посмотрела на сына в поисках поддержки.
– Дима? Ты позволишь ей так со мной обращаться?
Дмитрий посмотрел на Артема, который дрожал в объятиях матери, на заплаканную Соню, на пятно на скатерти. В его голове словно что-то щелкнуло. Пелена сыновьего долга, которая годами застилала глаза, вдруг спала. Он увидел не «строгую, но справедливую маму», а злобную женщину, которая получала удовольствие от унижения близких.
– Мама, – сказал он глухо. – Катя права. Ты перешла черту. Нельзя так называть детей. Тебе лучше уйти.
– Предатель! – выплюнула Галина Ивановна. – Подкаблучник! Променял мать на эту… на эту хамку! Ноги моей здесь больше не будет!
– Вот и отлично, – сказала Катя. – Это именно то, чего я хочу.
Сборы были быстрыми и шумными. Галина Ивановна демонстративно громко хлопала дверцами шкафа в прихожей, причитала о «неблагодарных детях», о том, что она «всю жизнь положила», а в ответ получила «плевок в душу». Уходя, она так хлопнула входной дверью, что с полки упала щетка для обуви.
Когда наступила тишина, Катя почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Она опустилась на стул прямо в коридоре и закрыла лицо руками. Адреналин отхлынул, оставив после себя пустоту и дрожь.
Артем подошел к ней и осторожно погладил по руке.
– Мам, ты чего? Ты плачешь? Это из-за меня? Я правда нечаянно…
Катя обняла сына, целуя его в макушку, пахнущую детским шампунем и печеньем.
– Нет, милый, не из-за тебя. Ты ни в чем не виноват. Просто бабушка… бабушка сегодня была не в себе. Все хорошо. Иди поиграй с Соней, успокой ее.
Когда дети ушли в свою комнату, на кухню вернулся Дима. Он начал молча собирать осколки разбитой чашки.
– Ты злишься на меня? – спросила Катя, заходя следом.
Дима покачал головой. Он выкинул осколки в ведро и сел за стол, уронив голову на руки.
– Нет. Я злюсь на себя. Что допустил это. Что не остановил ее раньше. Я все думал: ну, характер такой, ну, возраст. А она ведь реально их ненавидит. Или просто не умеет любить. Я не знаю.
– Она считает, что любовь – это дрессировка, – сказала Катя, наливая мужу воды. – Дима, я серьезно говорила. Я не хочу, чтобы она приходила сюда. По крайней мере, пока она не извинится перед детьми. Искренне. А не вот это ее «ну простите, что я сказала правду».
– Я понимаю, – кивнул он. – Я поговорю с ней. Потом. Когда остынет. Но боюсь, извинений мы не дождемся. Она никогда не признает своих ошибок.
Вечер прошел тихо. Дети быстро забыли о скандале, занявшись постройкой крепости из подушек. А Катя и Дима долго сидели на кухне, обсуждая то, что годами замалчивалось. Оказалось, что Дима тоже страдал от материнского деспотизма в детстве, что его самооценка была сломана ее вечной критикой, и он подсознательно боялся, что она сделает то же самое с его детьми.
На следующий день телефон Димы разрывался. Звонила тетка из Саратова, двоюродная сестра, даже какая-то дальняя родственница, которую они видели один раз на свадьбе. Все они, как под копирку, вещали о том, что «мать – это святое», что «стариков надо уважать», и что Катя совершила смертный грех, выгнав бабушку. Галина Ивановна развернула полномасштабную информационную войну, представив ситуацию так, будто невестка набросилась на нее с кулаками из-за замечания о погоде.
Дима слушал, кивал, а потом просто сказал:
– Тетя Люба, мама назвала Артема выродком. Вы считаете, я должен был поаплодировать?
На том конце провода обычно наступала тишина, после чего следовало неуверенное: «Ну, может, она сгоряча…».
– Сгоряча суп едят, – отрезал Дима. – А детей оскорблять нельзя. Тема закрыта.
Прошел месяц. Галина Ивановна не появлялась и не звонила сыну, ожидая, когда они «приползут на коленях». Но никто не полз. Жизнь в квартире стала удивительно спокойной. Исчезло напряжение перед выходными, Катя перестала драить квартиру до стерильности, боясь проверки. Дети бегали, шумели, рисовали, иногда ссорились, но это была нормальная жизнь, а не казарма.
Однажды вечером, когда Катя проверяла уроки у Артема, в дверь позвонили. На пороге стоял Дима, вернувшийся от матери – он ездил к ней отвезти лекарства и оплатить коммуналку. Общение с матерью он не прервал, но свел к минимуму и только на ее территории.
Он был бледен.
– Что случилось? – испугалась Катя.
– Знаешь, что она мне сказала? – Дима прошел в комнату, не разуваясь, и сел на диван. – Она спросила: «Ну что, твоя истеричка еще не поняла, кого она потеряла?». Я сказал, что мы прекрасно живем. А она ответила: «Ничего, я подожду. Когда этот дебил Артем в тюрьму сядет, вы еще вспомните мои методы воспитания».
Катя села рядом и взяла мужа за руку.
– Она неисправима, Дим.
– Да. Я сегодня забрал у нее ключи от нашей квартиры. Сказал, что если она хочет видеть внуков, то только на нейтральной территории и в моем присутствии. И при первом же кривом слове встреча заканчивается.
– И что она?
– Швырнула ключи мне в лицо и прокляла. Сказала, что у нее нет сына.
Дима горько усмехнулся.
– Больно? – спросила Катя.
– Не так больно, как я думал. Скорее… противно. И грустно. Но знаешь, Кать, я сегодня смотрел, как Артем старательно выводит буквы в прописи, сам, без криков. Как он помогает Соне завязывать шнурки. И понял: никакие они не монстры. Они замечательные дети. И мы их защитим.
Эта ситуация стала поворотным моментом в их семье. Границы, которые они выстроили, оказались прочными. Галина Ивановна так и не извинилась. Она выбрала роль жертвы и мученицы, рассказывая всем соседям о жестокости детей. Внуков она не видела уже полгода, и, кажется, это ее не сильно тяготило – ведь любить «идеальный образ» на расстоянии гораздо проще, чем реальных, живых и шумных детей вблизи.
А в доме Кати и Димы царил мир. Да, там иногда бывали разбросаны игрушки, а на зеркале в прихожей красовались отпечатки маленьких ладошек. Но там не было страха. И не было людей, которые считали хрустальную вазу важнее детской души.
Если вам близка эта история и вы тоже считаете, что детей нужно защищать даже от родственников, ставьте лайк и подписывайтесь на канал. Буду рада вашим комментариям.