Чтобы разлучить отца с маленькой дочерью и уничтожить новое счастье зятя-вдовца, они были готовы на все, даже на самые гнусные и подлые методы. Но они не учли, что у любви и справедливости тоже есть зубы. Эта история о том, как далеко можно зайти в жестокости и как высоко можно подняться, защищая тех, кого любишь…
****
Дверь захлопнулась с таким стуком, что по стене пробежала мелкая дрожь. Иван Андреевич Лукинский прислонился к косяку, закрыл глаза и попытался перевести дыхание. В ушах всё ещё звенело, а за входной дверью, сделанной из толстого металла и дерева, бушевал шторм. Что теще железная дверь? Ерунда! Если она начинает скандал, то слышно на весь подъезд.
— Бездушный! Безнравственный тип! — голос Марины Николаевны, обычно сладковатый и бархатный, резал воздух, как ржавая ножовка. — На костях моей дочки устроил борд..ль! И эта… эта безродная шл…ха - Наташка! Я её видеть не могу!
Иван вздохнул, провёл ладонью по лицу. Шесть лет брака с Тоней, три года одинокого отчаяния, и вот эти несколько месяцев тихого, осторожного счастья с Наташей — всё переплелось в голове в тугой, болезненный узел.
Из гостиной в коридор робко выглянула Маша и прошептала:
— Пап… почему бабушка кричит?
Иван открыл глаза и обернулся. В полумраке коридора, прижав к груди потрёпанного мишку, стояла дочь. Её большие, точь-в-точь тонины, глаза были расширены от страха.
— Зайка, бабушка… — Иван подошёл, присел на корточки, чтобы быть с дочкой на одном уровне. — Она… очень расстроилась. Но это не твоя вина, ясно? Нисколько.
— Я просто сказала, что тётя Наташа теперь живёт с нами и печёт оладушки, — прошептала Маша, и её губы задрожали. — Я не хотела, чтобы бабушка кричала.
Иван почувствовал, как сердце сжалось. Он обнял дочь, прижал к себе, вдыхая запах ее волос и беззащитности.
— Конечно, не хотела. Ты ничего плохого не сделала. Взрослые иногда… сами не знают, что делают, когда злятся.
В этот же момент из гостиной донёсся приглушённый звук — Наталья передвинула стул и замерла. Она давала им время, а еще… мысленно молилась, что мать покойной жены Ивана поскорее ушла. Но Марина Николаевна даже не собиралась уходить, по крайней мере до тех пор, пока не выскажет все, что она думает. И вот, уже битый час Иван и Наталья молчат, а теща беснуется, проклиная все, что связано с зятем и его сожительницей.
Как вдруг, за дверью, голос Марины Николаевны внезапно оборвался. Наступила звенящая тишина, страшнее крика. Потом послышались тяжёлые, неровные шаги, спускающиеся по лестнице.
Иван осторожно отпустил дочь.
— Иди, разложи своё новое путешествие из садика, ладно? Там, с вулканом. Я скоро приду.
Когда дверь в детскую тихо закрылась, он сделал ещё один глубокий вдох и направился в гостиную. Наталья стояла у окна, спиной к комнате, скрестив руки на груди. Её плечи были неестественно прямыми, напряжёнными.
— Наташ… — начал Иван.
— Она назвала меня шл..хой, Ваня, — тихо, но чётко проговорила Наталья, не оборачиваясь. — При ребёнке. Сказала, что я пользуюсь твоим горем, чтобы втереться в дом. И что… что я притворялась с первого класса подругой её дочери.
— Это бред, — Иван подошёл ближе, но не решался прикоснуться. — Безумный, больной бред. Ты была рядом, когда никто не был. Ты держала на плаву и меня, и Машу. Без тебя мы бы…
— Без меня вы бы справились, — она наконец обернулась. На её лице не было слёз, только усталость и какая-то ледяная ясность. — А теперь я стала проблемой. Я разрушаю ваши отношения с семьёй Тони.
— У меня с этой «семьёй» не было отношений! — Иван не сдержал резкости в голосе и сразу пожалел. — Прости. Просто… Они всегда делали вид, что мы одна большая счастливая семья. Пока Тоня была жива, они закрывали глаза на её пьянство, на её измены, на её полное равнодушие к Маше. Потом сделали из неё святую. А я должен был вечно носить траур и быть благодарным зятем. Ты знаешь, что Анатолий Павлович в прошлом месяце опять предлагал мне «подрядики» через его фирму? Будто откупные. Чтобы я «память чтил».
Наталья вздохнула, напряжение в её плечах немного спало.
— Они потеряли дочь. Их боль — это факт. Но их боль не даёт им права разбивать твою жизнь. И жизнь Маши.
— Она сказала, что подаст в суд на определение порядка общения и будет требовать, чтобы ребёнка изъяли из «аморальной среды» и назначили бабушку и дедушку опекунами Маши, чтобы Маша жила в их доме. У неё связи, деньги.
— Пусть подаёт, — Наталья подошла к возлюбленному, и в её глазах зажёгся знакомый Ивану огонь — тот самый, что горел, когда она ночами дежурила у кровати больной Маши, споря с участковым педиатром. — Я не аморальная среда. Я человек, который любит твою дочь и заботится о ней. У меня есть диплом медсестры и кристально чистая биография. А у них… — она сделала паузу, — у них есть идеализированная память о дочери, которая разбилась пьяной за рулём. Суд встанет на сторону отца. Особенно такого, как ты.
Они стояли в тишине, слушая, как в ванной капает кран — Иван всё собирался его починить. В этой квартире, которую он проектировал для одной жизни, теперь потихоньку обустраивалась другая. Появились Наташины книги на полке, её чай в шкафчике – крупнолистовой, как она любит, её негромкий смех по утрам.
— Самое мерзкое, — сказал Иван, глядя в пол, — что я в какую-то секунду испугался. Не за себя. А за Машу. Что она действительно сможет настроить ребёнка против тебя. Что будет отравлять её мысли.
— Она и будет, — Наталья сказала это спокойно, без вызова. — Приедет в гости или заберет Машу на выходные и будет нашептывать: «папа променял маму на другую тётю», «ты здесь чужая». Нам нужно быть к этому готовыми. Возможно, пересмотреть возможность встречи Маши с бабушкой и дедушкой.
— Машка их любит, скучает. Сама ведь просится в гости к бабуле и дедуле. Ей нравится загородный дом, сосновый бор, собаки тестя. Ну, как я могу отказать дочери в этих маленьких радостях? – развел руками Иван.
— Эти маленькие радости, Ваня, могут со временем превратиться в большие неприятности, — прищурив глаза сказала Наталья. – Ты отец! Ты должен решить! Если Марина Николаевна будет вести себя подобным образом, нужно запретить им брать ребенка на выходные да и вообще видеться! Так будет лучше для Маши и для нас. Еее детскому сердцу не придется разрываться между нами и Грохольскими.
— Будет ли лучше? – грустно улыбнулся Иван. – Как будто ты не знаешь на что они способны?! Особенно, Анатолий Павлович! Знаешь как его называли в девяностых в его среде? Толя Грохот. Очень гармонирует с его характером, не находишь?
— Ваня, это какой-то непрекращающийся кошмар, — Наталья помассировала виски и тяжело опустилась на диван в гостиной.
В этот момент из коридора снова послышался шорох. В проёме, прижав к себе мишку за лапу, стояла Маша.
— Я не хочу, чтобы бабушка злилась на тебя, тётя Наташа, — прямо сказала девочка, глядя на неё своими огромными глазами.
Наталья первая сдвинулась с места. Она подошла к Маше, мягко опустилась перед ней на колени.
— Иногда взрослые злятся не на других, а на самих себя, или на ситуацию, которую не могут изменить. Бабушке очень-очень грустно и больно. И она не знает, куда эту боль деть. Но это не значит, что мы с тобой и папой сделали что-то плохое. Мы просто… стали жить вместе, как семья. Хорошая семья. Ты ведь не думаешь, что это плохо?
Маша покачала головой, потом нерешительно тронула Наталью по руке.
— А ты будешь жить с нами и дальше? Даже если бабушка кричит?
Наталья подняла взгляд на Ивана. Он видел в её глазах вопрос, надежду и решимость, которая не раз вытаскивала их всех из пропасти отчаяния.
— Да, — твёрдо сказала Наталья, возвращая взгляд к девочке. — Я буду жить с вами. И буду печь оладушки, и читать сказки, если… если вы оба этого хотите.
— Я хочу, — без колебаний ответила Маша.
Иван подошёл, положил руку на плечо Наталье, ощущая под пальцами тепло и хрупкость, и в то же время — несгибаемую силу.
— И я хочу. Больше всего на свете.
Они поднялись, и маленькая семья — пока ещё не оформленная, не скреплённая печатями, но уже настоящая — стояла после бури в тишине своей квартиры. Внизу, под окнами, с рёвом отъехала дорогая иномарка Грохольских. Но Иван знал — это не конец. Теща и тесть не остановятся и за свое право на новое счастье, за право любить ту, что была рядом в самые темные дни, ему еще придется побороться.
— Пойдём, я тебе про вулкан почитаю. Настоящий.
— А бабушка… она ещё приедет?
— Приедет, — ответил за Наталью Иван. — Но мы будем готовы. Всё будет хорошо, зайка. Я обещаю.
И пока они шли в детскую, Иван остался на минуту один. Он смотрел на прихожую, где ещё витал призрак сегодняшнего скандала, и понимал: нужно защищать эту хрупкую, новую жизнь, чего бы это ни стоило.
*****
Чёрная иномарка «Лексус» рванула с места так резко, что шины взвыли по асфальту. Марина Николаевна, не пристёгнутая, качнулась на повороте и судорожно ухватилась за ручку на потолке.
— Толик! Осторожнее!
— Молчи! — рявкнул Анатолий Павлович Грохольский, с силой бросая тяжёлую машину на следующий поворот. — Довыёживалась? Я же говорил — надо было с самого начала давить, а не сюсюкаться! Теперь вот, под твоим тихим присмотром, он «тёток» в дом к внучке тащит!
— Как я могла знать, что эта безродная ст…рва до такого дойдёт?! Посмела припереться в дом моей внучки!!!! Др…нь, — выкрикнула Марина, её изящное, подтянутое лицо было искажено гримасой чистой ненависти. — Тоня всегда говорила, что Наташка — тряпка! Вечно уставшая, вечно на подработках! Иван, конечно, подкаблучник слабовольный, но чтобы на такую… Это же позор! Над Тонечкой смеются теперь, наверное, где только можно!
Анатолий Павлович с силой ударил ладонью по рулю.
— Не будет над ней никто смеяться! Потому что этой хаба…ки в их жизни не будет! Иван останется с внучкой один, как и положено, а не со сменной бабой! Он будет растить мою внучку так, как я посчитаю нужным, а если и женится во-второй раз, то только на той, на кого я укажу. Все! Проехали! Будет так, как я сказал! — Анатолий ткнул указательным пальцем куда-то в пространство, притормозил перед светофором и наконец повернул к жене лицо. В его маленьких, глубоко посаженных глазах горел холодный огонь. Такой же огонь горел в его глазах в далёкие девяностые, когда он «решал вопросы» не словом, а делом.
— Иван работает на моих подрядах на семьдесят процентов. Его бюро «Сфера» держится на моих заказах. Завтра же звонок его директору — или Лукинский увольняется по собственному, или мы разрываем контракт и забираем все текущие проекты. Без моих объектов он — никто. Квартиру выплачивал? Выплачивал. Но кредит ещё есть, я проверял. Без хорошо оплачиваемой работы не справится. Забыл щенок, благодаря кому жрет вкусно и спит сладко? Через месяц сам на коленях приползёт и эту Наташку сам выставит за дверь.
Марина Николаевна вытерла несуществующую слезу с щеки, её настроение слегка улучшилось.
— Правильно, Толь! Прачкину не только за дверь, а выкинуть из города! Пусть катится к своей мамаше непутевой!
— У её матери, кстати, паспорт молдавский, я помню. Было такое, еще когда девчонки в школе учились. Небось,до сих пор нелегал. Одного звонка «куда надо» хватит, чтобы проверки устроить. Не устоит. Сбежит, как крыса.
Анатолий Павлович говорил с такой спокойной, леденящей уверенностью, что Марина Николаевна невольно расслабилась. Ее Толик всегда был таким — защитник семьи, стена, кремень. Если уж скажет, все сделает! Супруга Анатолия задумчиво улыбнулась и уставилась в окно, мечтательно рисуя на стекле что-то непонятное. Она вспомнила 1994 – тот год, когда они познакомились.
В тот вечер, девятнадцатилетняя Марина – девушка с роскошными каштановыми волосами пела под разбитое пианино в дымном ресторане «У Юры», который с некоторых пор стал не местом отдыха, а каким-то бандитским сборищем. Толя Грохот появился словно из ниоткуда – как гроза. Не один, конечно. С компанией таких же крепких, громких парней в кожанках. Но он был главным. Это чувствовалось сразу. Он смотрел на Марину, не отрываясь, весь вечер, а потом прислал к ней официанта с запиской: «Ваш голос режет стекло. Мне нравится. А.Г.».
Марина, конечно, тогда испугалась. Еще бы! Тридцатилетний Грохот был очень опасным человеком, его боялся весь город. Но от мысли об этом у Марину кружилась голова. Именно о таком мужчине - сильном, смелом, богатом, о том, кто ничего и никого не боится, девушка мечтала уже давно. С тех самых пор, как чуть больше года назад, едва окончив школу, она приехала в огромный, чужой город, чтобы покорить его!
Но покорить не получалось, наоборот, деньги украденные у отца таяли с неимоверное скоростью, а брать их было неоткуда. Марина по вечерам пела в ресторане под аккомпанемент пожилого, спившегося пианиста, который пожирал ее жадными глазами и то и дело облизывал пересохшие от употребления водки губы. Марине было противно, но другой работы для нее не было. Вернее была, но работать физически девушка не хотела. Не для того она вырвалась из ненавистной деревни, чтобы снова гнуть спину или стоять за прилавком!
Марина мечтала стать звездой! Но день ото дня, вечер за вечером в прокуренном зале ресторана ее надежды таяли как мороженое на солнце. И вдруг… он! Сильный, бесстрашный, властный тридцатилетний Толя. Он был старше на десять лет, уже с «весом» и репутацией. Водил её в самые дорогие тогда места, дарил первые в её жизни настоящие золотые серёжки, закрывал от любых проблем. Родители Марины, скромные деревенские учителя, были в ужасе. Но Марину манила эта сила, эта власть, это ощущение защищенности.
— Ты помнишь,Толь? — тихо сказала она сейчас, глядя в тёмное окно, по которому начал накрапывать дождь, — как тебя закрыли… в 96-м? На два года.
— Как не помнить, — проворчал Анатолий, но в его голосе смягчилась какая-то нота. — «Бизнес» тогда такой был. Рисковый.
Рисковый. Это он мягко сказал. В один из дней, когда Марина выбирала в бутике туфли для сегодняшнего вечера, Толя Грохот позвонил ей с телефона в райотделе. Удалось договориться о звонке со следователем: «Забывай, Маринка. Года три потяну. Это не срок конечно, но твоя песня спета со мной».
А она ответила, сама удивившись своей твёрдости: «Я буду ждать, Толик. Пой только мою».
И ждала. Носила передачи, писала письма, отбивалась от ухажёров. Ждала, потому что уже не представляла жизни без этого мужчины, который, несмотря на всю свою грубость, смотрел на неё как на хрустальную вазу. Ждала, еще и потому, что когда Грохота арестовали, она уже носила под сердцем ребенка – их единственную дочь Антонину.
В 97 родилась Тоня, а 99-м он вышел. Поседевший, ещё более жёсткий, но с другими планами. «Бандитская романтика» кончилась. Начиналась эпоха «строительного бизнеса». Он начал с малого — пара бригад гастарбайтеров, старенький «ЗИЛа», экскаватор, кое-какие строительные инструменты и здание заброшенного ателье, где организовали офис строительной компании.
Теперь Марина пела уже не в ресторане, а вечерами у его постели, когда он валился с ног от усталости. В 2002-м они наконец-то расписались и стали самой настоящей семьей. Многое прошли и до сих пор вместе, вырастили дочь – свою единственную дочь!Чудо! Счастье! Награду за все, – как любил говорить Анатолий. Но эта «награда» выросла еще той бестией!
— Мы её… избаловали, — вдруг, сквозь зубы, произнесла Марина, как будто вытаскивая занозу.
— Что? — Анатолий бросил на неё быстрый взгляд.
— Тонечку. Всё ей позволяли, ни в чём не отказывали. Особенно ты. Она тобой крутила как хотела!
Анатолий поерзал на сидении, откашлялся и… промолчал, сжимая руль. Молчание было признанием.
Тоня росла яркой, капризной, ослепительной. Она впитывала обожание родителей как данность. Красивая, как мать в молодости, и своевольная, как отец. Училась так себе, но мама с папой «договаривались». Хотела машину в восемнадцать — купили. Поступила на дизайн (опять же, не без папиных «договорённостей») — но бросила. Клубы, тусовки, непонятные друзья — вот что нравилось Тонечке! А раз нравилось, то она так и жила! Папа ведь сам учил ни в чем себе не отказывать, вот она и не отказывала.
А потом, в двадцать один, она привела домой Ивана. Высокого, тихого, серьёзного парня-архитектора из простой семьи. Сказала: «Это мой будущий муж. Выйду за него! Готовьте свадьбу, предки».
Глаза Анатолия Петровича чуть не вывалились из орбит. Он покраснел так, что казалось, что сейчас или инфаркт случится или он взорвется.
— Ты что, дура? — заорал он на дочь. — Ты с кем связалась? У него что? Талант? Талантами сыт не будешь! Он голодранец! По съёмным углам шкуру трет!
— Я его люблю! — топнула ногой строптивая Тоня.
— Любовь? Дура! Дура! Нашла, чем пугать!
Но Тоня умела добиваться своего. Она замкнулась, перестала есть, закатила истерику с битьём посуды. И Анатолий Петрович сдался. Не потому, что поверил в её любовь. А потому, что решил: пусть будет. Архитектор — профессия полезная для его бизнеса. А слабый, влюблённый зять — это удобно. Его можно будет контролировать. Он сам всё устроил: пышную свадьбу, на которую Иван с родителями не мог внести и десятой части, потом намекнул на помощь с жильём.
Но Иван, к его удивлению, отказался. Молча, но твёрдо. Сказал: «Спасибо, Анатолий Павлович, но квартиру я куплю сам». И купил. В ипотеку, правда, но зато сам заработал на первый взнос и исправно выплачивал ипотеку. Это вызвало у Грохольского странное чувство — смесь досады и уважения.
В общем-то, нельзя сказать, что Иван Лукинский женился на Тонечке Грохольской по расчету. Он, действительно был влюблен в Тоню. Обычному парню из рабочих окраин очень нравилась бесшабашная, красивая девушка. Она казалась ему существом из другого мира, принцессой или даже феей. Раньше он никогда не встречал таких девушек.
Все девушки, с которыми ранее встречался Иван, были обычными, ничем не примечательными девчонками. Они тоже жили на окраине города, одевались на оптовом рынке, мечтали получить профессию парикмахера или повара, Да и разговоры у них были какие-то обычные, приземленные что ли?!
Тоня же в свои 21 объехала полмира, лихо водила машину и не заморачивалась ни на какие проблемы. Она всегда была в хорошем настроении и в ее голове была масса идей. А еще, она была безумно красивая и готовая на все. Иван влюбился сразу и, как ему казалось, навсегда! Но так было не долго…
Брак сразу пошёл под откос. Тоня, получив штамп в паспорте, быстро остыла. Родилась Маша — и оказалось, что Тоня не хочет быть матерью. Ребенка с первого же дня рождения окружали няни, гувернантки, а сама молодая мать все свое время проводила в ночных клубах. Иван молчал, забирая всё на себя: работу, ребёнка, быт. Он не жаловался. Однажды решился поговорить с тестем, но тот сразу обрубил: Ты - мужик, сам решай в своей семье, но помни: обидишь Тонечку, пожалеешь, что на свет родился.
Иван все понял с первого раза и больше на эти темы не говорил. Только Грохольские и сами все прекрасно видели и понимали, но дочь давно уже не контролировали и сделать ничего не могли. Как-то раз, на семейном ужине, когда Тоня опоздала на три часа, пьяная и весёлая, Анатолий Петрович увидел взгляд зятя – пустой, безнадёжный. Понял, что Антонина измучила мужа, довела до ручки, что называется, но помочь зятю тесть не захотел. Он успокаивал себя тем, что Тоня нагуляется, напрыгается и успокоится. Очень уж Грохольские хотели счастья для своей дочери, да и внучку безумно любили. Только за то, что Тоня родила Машеньку, Марина и Анатолий готовы были ей простить все!
Иногда, родители конечно ругали Тоню: «Одумайся! Ребёнок растет! Мужа хоть немного уважай!» Но это было для галочки. Глубоко внутри они оправдывали дочь. Она — принцесса. Она имеет право на свою жизнь. А Иван… Иван должен быть счастлив уже тем, что такая жена у него есть.
А однажды, вся эта разгульная, бесшабашная жизнь Тони закончилась тем, чем и должна была закончиться рано или поздно.
Поздно ночью, почти уже под утро, тишину дома взорвал звонок телефона и… мир рухнул. Равнодушный голос сообщил, что Тоня в морге. Потом что-то говорили о том, что было слишком поздно, ничего уже нельзя было сделать и в конце – еще более равнодушное «примите мои соболезнования».
Какие уж тут соболезнования? Родители Антонины чуть с ума не сошли, еле пришли в себя от горя, а виноватым во всех бедах… решили назначить Ивана. Марина Николаевна решила, что молчаливый, удобный зять должен нести крест, вечно оплакивать их принцессу. Вечно быть одиноким отцом-вдовцом. Они помогали с внучкой, давили на него заботой и контролем, и им казалось — так и будет всегда.
И первое время так и было! Три года прошло с дня смерти Антонины, но до этих пор зять оправдывал все их ожидания. Грохольские всегда могли взять внучку на выходные, на отдых куда-нибудь, могли и приехать в любой день без предупреждения заранее. Звонили в общем-то по факту: Ваня, мы едем! Встречай!
Наталью, бывшую одноклассницу Тонечки, подругу детства так сказать, они и вовсе не замечали. Да, Наташа поддерживала Ивана после похорон Тони; да - с самого рождения помогала Тонечке с Машей - гуляла, укладывала спать, читала сказки. Тоня всегда могла позвонить подруге и та неслась на помощь как угорелая. Но все это Грохольские принимали как должное. Разве не так должны были относиться подруги с их обожаемой доченьке? Все, что делала Наташа, никто не замечал и очень удивлялись, если Наталья была занята или не могла приехать.
Пачкина и после смерти Тони оставалась рядом с Иваном и Машей, но Грохольские ее воспринимали как предмет мебели или домашнего питомца – крутится под ногами, но не мешает же никому?! Да и ладно.
Марина Николаевна только иногда могла подумать: «И слава Богу, пусть сидит с ребёнком, Ивану легче». Она и в страшном сне не могла представить, что эта незаметная, вечно услужливая девчонка посмеет занять место её дочери в доме. В постели!
Но так случилось! Иван, уставший от истерик, требований и загулов покойной жены, искренне полюбил добрую, тихую, рассудительную, и кстати очень красивую, Наташу. И вот теперь, она наконец-то переехала в его квартиру, а в будущем, например летом, они думали расписаться. Маша, будучи на выходный у бабушки и дедушки, с детской непосредственностью сообщила о том, что тетя Наташа живет с ними, а спит…. в папиной спальне. Марина Николаевна при этих словах внучки замерла с чашкой в руке и открыла рот:
— Детка, ты ничего не путаешь? Тетя Наташа приезжает к вам помочь, а живет она у себя дома, да и спит в своей кроватке, как и все другие тети, которые не замужем, — Наталья сделала ударение на последнем предложении, как будто пыталась объяснить что-то ребенку.
— Нет! Бабуля, я ничего не путаю! Тетя Наташа переехала к нам жить. Правда здорово? Она печет лучшие в мире оладушки и знает столько сказок… до неба! – девочка развела руки в стороны и засмеялась.
— Толя! То-ля! – завизжала Наталья и с этого все началось…
*****
«Лексус» мягко остановился у массивных кованых ворот загородного дома Грохольских. Анатолий Павлович заглушил двигатель и в салоне воцарилась тишина. Было слышно только как дождь барабанит по крыше да скулят собаки - Эльза и Алтай.
— Ну? Что ты сидишь, Толя? Открывай гараж! Я не собираюсь бежать в дом под дождем, – на повышенных тонах произнесла Марина.
— Тихо-тихо, успокойся. Остынь, Марина. Вопрос нужно решать с холодной головой, — вздохнул Анатолий. — Зря ты сегодня устроила скандал на весь подъезд. Соседи слышали, могут решить, что бабушка у Маши неадекватная. Скажут слово, если спросят, а нам это не на руку.
— Пусть попробует хоть кто-нибудь пикнуть, – снова начала закипать Марина.
— Я сказал заткнись! – Анатолий закричал так, что собаки прижали уши и замолчали. — Будешь делать то, что я скажу, ясно?
Таким своего мужа Марина видела редко, но очень хорошо знала, что если Толя говорит таким тоном, то лучше действительно замолчать, превратиться в слух и даже не дышать.
— Значит, завтра начинаем, — твёрдо сказал он, не глядя на жену. — Лукинского — через работу. Он не получит в этом городе ни одного проекта, если не сделает так, как я велю. Эту… — он брезгливо сморщился, — через её начальство. Не уйдет от Ивана, даже в морг санитаркой не устроится. Детсад, куда Маша ходит, тоже наш, Светлана Викторовна, заведующая, мне обязана. Пусть там присмотрят, не слишком ли девочка нервная, не жалуется ли на домашнюю обстановку. Материалы копим.
Марина кивнула, её пальцы нервно теребили прядь волос.
— А Машенька… Она уже привязалась к этой Наташке.
— Как привязалась. так и отвяжется. Она наша кровь. Грохольская. Она должна быть с нами. А не с какими-то проходимцами. Иван сам во всем виноват! Я понимаю, он мужик…. но мы же не против?! Погулял с бабой и точка. Да хоть сто их имей, но в дом…. где живет наша внучка он не имеет права тащить… всяких…
Анатолий Павлович вышел из машины, не обходя, чтобы открыть жене дверь. Марина вышла сама, под холодными струями дождя. Они прошли в большой, роскошный и пустой дом, где с каждой стены смотрела улыбающаяся Тоня с бесчисленных фотографий — идеальная, вечная, нерушимая икона.
Иван и Наталья в этот момент мыли на кухне посуду после ужина. Маша уже спала. Тишина была зыбкой, хрупкой.
— Я позвоню завтра своему директору, Сергею Петровичу, — сказал Иван, вытирая тарелку. — Предупрежу, что возможны… провокации со стороны Грохольского.
— Он встанет на твою сторону? — спросила Наталья, глядя на мыльную пену в раковине.
— Не знаю. Бюро живёт на подрядах Грохольского. Но Сергей Петрович — человек принципиальный. И ценит меня как специалиста.
— Я… я могу уйти, Ваня, — вдруг, очень тихо, проговорила Наталья. — На время. Чтобы не быть разменной монетой. Чтобы они успокоились и не трогали тебя и Машу.
Иван резко положил полотенце.
— Нет. Никогда. Ты слышишь? Мы только начали. Я не позволю им диктовать, как мне жить. Мы — не Тоня и я. Мы — это мы. И мы будем бороться. Вместе.
Он подошёл, обнял её за плечи, прижал к себе. Она стояла неподвижно, затем обхватила его руками, уткнувшись лицом в его грудь.
— Мне страшно, — прошептала она.
— Мне тоже, — честно признался он. — Но мы справимся.
За окном лил осенний дождь, смывая следы дня. Но он не мог смыть тяжёлое, липкое предчувствие, которое теперь висело между ними, но отступать было некуда.
*****
На следующее утро, проводив Машу в детский сад и дождавшись, когда Иван уедет в бюро, Наталья попыталась заняться привычными делами. Она сложила в комод детские вещи, приготовила суп, пропылесосила, но тревога, поселившаяся в груди после вчерашнего скандала, не утихала, а лишь нарастала.
Когда Наташа протирала пол на кухне, в дверь позвонили, и она вздрогнула. Иван мог иногда возвращаться, если забывал чертежи или документы. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, она подошла к двери и открыла её, на лице уже расплылась легкая улыбка:
— Опять что-то забыл?
Улыбка замерла и опала, как осенний лист.
На пороге стояла Марина Николаевна, одетая в элегантное пальто цвета морской волны, с безупречно уложенной причёской, она выглядела бы как дама, вышедшая на светский раут, если бы не её холодные, остекленевшие глаза. Грохольская смотрела на Наталью без тени человеческого тепла.
— Если Вы опять пришли скандалить, то я не намерена… — начала было Наталья, инстинктивно пытаясь закрыть дверь.
— Мы поговорим спокойно, — отрезала Марина Николаевна, и её бархатный голос прозвучал теперь как приказ. Не дожидаясь приглашения, она шагнула в прихожую, смерив взглядом маленькое пространство, словно оценивая чужую собственность. — Поговорим без истерик. Как взрослые люди.
Наталья, чувствуя, как подкашиваются ноги, машинально закрыла дверь. Она понимала, что не должна была впускать её, но что-то в тоне этой женщины парализовало волю.
— Я слушаю, — тихо сказала Наталья, оставаясь стоять в узком коридоре, будто пытаясь сохранить хотя бы эту формальную дистанцию.
— Слушать — мало, — Марина Николаевна не стала снимать пальто, лишь расстегнула его. — Нужно услышать и понять. Ситуация зашла в тупик, и все из-за тебя, Наталья. Иван — слабый человек. Он подавлен горем, он не в себе. А ты воспользовалась его уязвимостью, чтобы втереться в нашу семью. В семью моей покойной дочери.
— Я не втиралась, — голос Натальи дрогнул, но она заставила себя говорить твёрже. — Я была рядом, когда это было нужно Маше и Ивану. Три года. Вы же это видели.
— Видела, — кивнула Марина, и в её согласии было что-то смертельно опасное. — Видела, как ты лебезишь, как стараешься понравиться. Думала, просто хочешь денег или помощи. Оказалось — амбиции у тебя покруче. Ты возомнила себя хозяйкой здесь.
— Я не возомнила. Я просто… — Наталья запнулась, ища нужные слова, которые не прозвучали бы как оправдание. — Мы полюбили друг друга. Это случилось.
— Случилось! — Марина Николаевна фыркнула. — Удобно, да? Случилось. А память о Тоне, твоей лучшей подруги, между прочим? А чувства её родителей? А будущее ребёнка, которому ты никогда не заменишь мать? Это всё — просто досадные мелочи на фоне вашего «случилось»?
Наталья молчала. Спорить с такой логикой было бесполезно.
— Я пришла предложить тебе выход, — продолжила Марина, сделав паузу для эффекта. — Умная девушка всегда знает, когда пора уйти. Уезжай. Собери свои вещи и исчезни из их жизни. Вернись к своей матери, в свой мир. Иван опомнится. Он должен посвятить себя дочери и светлой памяти жены, а не позорить себя связью с подругой покойной супруги.
— Это не связь, — сквозь зубы проговорила Наталья. — Это любовь. И я не могу просто взять и «исчезнуть». Я не вещь.
— Ах, любовь, — Марина Николаевна покачала головой с плохо скрываемым отвращением. — Ну что ж. Если ты выбираешь путь конфронтации… Учти последствия. Иван может лишиться работы. Ты — тоже. Стабильность, которую вы сейчас имеете, — она висит на волоске. И этот волосок мы, с Анатолием Павловичем, готовы перерезать одним движением.
— Это угрозы? — Наталья подняла на неё глаза, и в её взгляде, наконец, вспыхнул огонёк сопротивления.
— Это констатация фактов, — холодно парировала Марина. — Мы создали Ивану карьеру. Мы можем её и разрушить. А твоё место на посту старшей медсестры… Оно такое шаткое, Наташенька. Проверка СЭС, внезапная ревизия документов, жалоба от «недовольной пациентки»… Вылетишь как пробка из бутылки и не только из больницы, а и из профессии!
Марина Николаевна повернулась к двери, её миссия, как ей казалось, была выполнена. Но, положив руку на ручку, обернулась ещё раз. Её лицо было теперь совсем близко, и Наталья почувствовала запах дорогих духов и ледяной ненависти.
— И подумай о своём здоровье, — почти шёпотом добавила Марина Николаевна. — Жизнь — штука непредсказуемая. Особенно когда идёшь против сильных людей. Они могут сломать не только карьеру. Они могут сломать всё.
С этими словами она вышла на площадку. Дверь закрылась негромко, с тихим щелчком замка. Наталья прислонилась к стене, не в силах пошевелиться. Последняя фраза, эта откровенная угроза физической расправы, переполнила чашу. Страх, холодный и липкий, заполнил всё существо.
*****
Вечером Иван вернулся домой позже обычного. Наталья уже забрала Машу из детского сада, потом прогулялись по парку, кормили уток, белок. Дома она дважды грела ужин, а его все не было. Холодный, липкий пот покрыл все тело. Было так страшно, что сводило горло. Где же он? И вот, наконец-то послышался звук поворота ключа и Наталья чуть не расплакалась. Иван вернулся! Его лицо было усталым, но он старался держаться бодро, развешивая куртку в прихожей.
— Всё в порядке? Как день прошёл? — спросил он, заходя на кухню, где Наталья сидела за столом, уставившись в пустоту.
Она медленно подняла на него глаза. В них был такой испуг, такая бездонная тоска, что его показная бодрость мгновенно испарилась.
— Ваня, — её голос был чуть громче шёпота. — Сегодня была твоя теща.
Он ощутил, как по спине пробежали ледяные мурашки.
— И что? Опять скандалила?
— Нет. Хуже. Она говорила… спокойно. Как будто обсуждала погоду. — Наталья начала рассказывать, сбивчиво, путаясь в словах, но суть передала точно. Угрозы работой, стабильностью, намёки на то, что её могут выжить из города. И… последняя, страшная фраза о «здоровье» и «сильных людях».
Иван выслушал, и его лицо окаменело. Когда она закончила, он ударил кулаком по столу так, что задребезжала посуда в шкафу.
— Тв…рь! — вырвалось у него. — Благополучная, сытая тв…рь! Как она посмела тебе угрожать?!
— Ваня, послушай меня, — Наталья встала, её глаза блестели от слёз, которые она больше не могла сдерживать. — Я не хочу быть причиной твоих бед. Я не хочу, чтобы ты потерял всё из-за меня. Я… я уеду. На время. К маме. Пусть всё уляжется. Они успокоятся, и ты с Машей…
— Никогда! — он перебил её, схватив за руки. — Ты слышишь? Никогда я тебя не отпущу. Мы имеем право на свою жизнь! На своё счастье! И эти ур…ды не смеют нам его диктовать! Не бойся, Наташа. Они всего лишь пугают. Они не всесильны.
Он говорил это горячо, убеждённо, стараясь вдохнуть в неё свою решимость. И она хотела верить. О, как она хотела! Прижалась к нему, всхлипывая, чувствуя временное, обманчивое убежище в его объятиях.
— Ты уверен? — прошептала она.
— Абсолютно, — сказал он, целуя её в макушку. — Ничего они не сделают. Всё будет хорошо.
Но они сделали. И сделали быстро, жёстко и наглядно.
Через несколько дней Иван, как обычно, приехал в архитектурное бюро «Сфера». Войдя в свой кабинет, он застал там директора, Сергея Петровича, человека лет пятидесяти с умным, усталым лицом. Тот сидел за столом Ивана и не смотрел на него.
— Сергей Петрович? — насторожился Иван.
— Садись, Иван, — директор жестом указал на стул для посетителей. Голос у него был непривычно глухой.
Иван сел, предчувствуя недоброе.
— В чём дело?
— Дело, Иван Андреевич, в том, что мы вынуждены прекратить наше сотрудничество, — Сергей Петрович выдохнул, наконец подняв на него глаза. В них читались искренние сожаление и беспомощность. — Эффективно с сегодняшнего дня.
В комнате повисла тишина. Иван сначала не понял.
— Прекратить… то есть как? Вы меня увольняете?
— Да. По статье сокращения штата. Всё оформлено. Тебе выплатят два оклада и полагающуюся компенсацию. Документы вот.
Он протянул папку. Иван машинально взял её, не глядя.
— Сергей Петрович, что происходит? Вчера мы обсуждали детали по «Городу-саду», ты был всем доволен! У нас контракты, проекты в работе…
— Все контракты по объектам Грохольского расторгнуты, — тихо сказал директор. — Анатолий Павлович лично звонил. Он сказал, что пока ты работаешь здесь, мы не получим от него ни копейки. А без его подрядов, Иван, бюро не выживет и трёх месяцев. Ты же сам знаешь, какой процент оборота они составляют.
Иван почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он знал, что Грохольский может надавить, но не ожидал, что так молниеносно и тотально.
— Он не может просто так… Это же чёрный сговор!
— Он может, — горько усмехнулся Сергей Петрович. — В этом городе он может многое. Мне жаль. Ты лучший специалист, который у меня был. Но я не могу рисковать фирмой и судьбами других двадцати человек. Забери вещи. И… постарайся с ним договориться, Иван. Ради себя.
Иван вышел из кабинета в состоянии, близком к прострации. Коллеги отводили глаза. Он молча собрал свои вещи в коробку: папки с наработками, любимую рейсшину, чашку. Никто не подошёл, не попрощался. Страх был сильнее человеческих чувств.
Спустя полчаса Иван сел в машину, но не поехал домой. В голове стучала одна мысль: «Не всё потеряно». Он вспомнил про бюро «Аркада», чей директор полгода назад настойчиво предлагал ему перейти к ним, восхищаясь его проектом реконструкции набережной. Он позвонил, договорился о срочной встрече.
Директор «Аркады», жизнерадостный полный мужчина, встретил его в дверях своего кабинета с непроницаемой улыбкой.
— Иван Андреевич! Какими судьбами? Слышал, у вас в «Сфере» перестановки.
— Можно поговорить с вами? — прямо спросил Иван, отбросив церемонии.
— Конечно, конечно, проходите.
Иван изложил суть: он свободен, готов рассмотреть предложение о сотрудничестве. Директор «Аркады» внимательно слушал, кивал, а затем развёл руками с наигранным сожалением.
— Понимаете, ситуация… Мы сейчас в процессе оптимизации. Вакансий, к сожалению, нет. И в обозримом будущем не предвидится.
— Но полгода назад вы говорили совсем иное, — не сдержался Иван.
— Полгода назад были другие времена, другие планы, — пожал плечами тот. — Ничего личного, чисто бизнес.
Когда Иван, подавленный, выходил из здания, его догнал молодой архитектор, с которым они когда-то пересекались на конкурсе. Парень оглянулся и, наклонившись, быстро прошептал:
— Иван, тебе в нашем городе теперь не светит. По всему кругу прошла отмашка: Лукинского не брать. Говорят, ты Толе Грохоту дорогу перешёл. Береги себя.
Иван ехал домой в полной тишине, не включая радио. Ощущение было такое, будто из-под него выдернули не только землю, но и воздух. Он остался без работы. В городе, где его профессия была тесно связана со строительным бизнесом, а этот бизнес на семьдесят процентов контролировал Анатолий Грохольский.
Домой приехал с тяжёлым сердцем. В прихожей горел свет, а из кухни тут же вышла Наталья. Она была уже дома — её ночная смена закончилась утром. Увидев его лицо, она замерла. А потом её собственное лицо исказилось от такого же безмерного ужаса и понимания.
— Ваня, — голос её снова стал шёпотом, полным слезами. — Меня… меня сегодня уволили…
*****
Ночь после всех этих увольнений тянулась так долго, что казалась бесконечностью. Иван и Наташа не спали. Сидели на кухне при тусклом свете бра, и говорили, перебирая одно и то же снова и снова, как будто в этом повторении можно было найти какой-то скрытый смысл или выход, который они упустили.
— Я позвоню ему, — в пятый раз сказал Иван, глядя на свой телефон, лежащий на столе, как на обезвреженную мину.
— Он не ответит, — так же монотонно ответила Наталья, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем.
— Я должен попытаться. Объяснить… Хотя нет, что объяснять? Требовать!
Он набрал номер Анатолия Павловича. Длинные гудки уходили в пустоту, разрезая тишину кухни. Никто не брал трубку. Затем — короткие гудки «абонент недоступен». Он позвонил Марине Николаевне. Та же история.
— Видишь? — Наталья подняла на него глаза, полные усталой безнадёжности. — Они отрезали все каналы. Они не хотят разговаривать. Они хотят, чтобы мы сдались.
— Мы не сдадимся, — пробормотал Иван, но в его голосе уже не было вчерашней огненной уверенности. Сквозь неё проступала трещина страха за будущее, за ипотеку, за Машу, за саму Наташу, сидящую напротив с тёмными кругами под глазами.
Под утро они ненадолго забылись беспокойным, поверхностным сном на диване, тесно прижавшись друг к другу, как два человека, потерпевших кораблекрушение.
Утром Иван сделал вид, что всё под контролем. Он бодро, слишком бодро, собрал Машу в садик, подтрунивал над её выбором платья, отвёз их с Натальей, поцеловал на прощание и, дождавшись, пока они скроются в здании, позволил маске спать. Его лицо стало серым и осунувшимся.
Он сел в машину и поехал в пригород, к массивному коттеджу Грохольских, за высоким каменным забором с коваными воротами. Он звонил в домофон у ворот — молчание. Стучал в калитку — никакой реакции. Только спустя добрых десять минут калитка наконец щёлкнула, открывшись ровно настолько, чтобы из неё вышел Анатолий Павлович.
Тесть выглядел так, будто вышел прогуляться до почтового ящика, а не на неприятный разговор. В дорогом спортивном костюме, с невозмутимым лицом.
— Ну, Иван, — начал он первым, разводя руками в показном сожалении. — Такие теперь у нас отношения. Сам виноват, не сердись.
Холодная ярость подкатила к горлу, но Иван вдохнул поглубже, заставляя себя говорить спокойно.
— Интересно, в чём именно моя вина, Анатолий Павлович? В том, что я хочу создать полноценную семью после трёх лет одиночества? В том, что хочу жить, любить и нормально, в атмосфере любви, воспитывать свою дочь?
— Семью создать ты можешь, — кивнул Грохольский, пожевав губами. — Но с нами нужно было посоветоваться. Это же логично. И выбирать нужно было из достойных девушек, а не… не из малограмотных деревенщин, гастарбайтерш. У моей внучки если и будет мачеха, то не такая.
Иван почувствовал, как кровь ударила в виски.
— Это ложь! Какая гастарбайтерша? Какая малограмотная? Наталья — дипломированная медсестра, старшая в отделении! Она умная, добрая, и Маша её обожает!
— Маше шесть лет! — отрезал тесть, и его голос впервые зазвенел сталью. — Она не понимает, кто рядом, а мы понимаем. И повторяю в последний раз: этой… особы не должно быть в доме, где растёт моя внучка. Иначе пожалеешь. Пожалеете оба. Всё. Точка.
— Вы что, с ума сошли? — не выдержал Иван, и его голос сорвался на крик. — Вы не имеете права решать, с кем мне жить! Вы не имеете права угрожать и ломать нам жизнь!
— Я имею право защищать интересы своей семьи! — рявкнул в ответ Анатолий Павлович. — И максимум через неделю Наташки Пачкиной не должно быть возле Маши. Моя внучка будет расти в нашей среде, а не в каком-то… прит…не!
Последнее слово прозвучало как плевок и Иван не выдержал:
— А что в этой вашей среде хорошего? — закричал он, теряя последние остатки контроля. — Вы хотите угробить Машу, как угробили Антонину?! Вы её избаловали, ничего не запрещали, покрывали все её выходки, пока она не разбилась вдребезги!
Это была правда. Голая, страшная, никогда не произносимая вслух правда. Она повисла в воздухе между ними на секунду, а потом лицо Анатолия Павловича исказилось чистейшей, животной яростью:
— Заткнись!
Калитка распахнулась, и тяжёлая, как гиря, фигура тестя навалилась на Ивана. Иван, инстинктивно отшатнувшись, споткнулся о бордюр. Последнее, что он увидел перед тем, как сильный кулак с размаху пришелся ему по лицу, — это перекошенное от ненависти лицо некогда почти отца.
Удар был сокрушительным. Иван рухнул на асфальт, оглушённый, чувствуя во рту привкус кр…ви и соли. Над ним нависла тень Грохольского, дышавшего тяжёло и хрипло.
— Больше… никогда… не смей… — каждое слово сопровождалось сдавленным свистом. — Тоню… упоминать!
Иван не видел второго удара. Он прикрыл голову руками, но он не последовал. Послышался только тяжёлый, отступающий шаг и громкий хлопок захлопнутой калитки.
Он лежал на холодном асфальте, ощущая, как по его щеке расползается огненная боль, а в душе возникает ледяная, кристальная ясность. Всё. Разговоры кончились. Теперь Грохольские не остановятся. Толя Грохот никогда не пасовал и если хотел чего-то добиться, то шел до конца.
****
Дома Наталья сразу же заметила ссадину и отёк на скуле Ивана. Она ахнула, поднесла дрожащие пальцы к его лицу, но не прикоснулась.
— Ваня… Боже мой… Он тебя…
— Ничего, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы снять куртку. — Пустяки.
— Это не пустяки! — её голос сорвался, и слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. — Он избил тебя! Он… он сумасшедший! Ваня, я уеду. Сегодня же. Я не могу… Я не переживу, если из-за меня с тобой или с Машей что-то случится!
Она говорила сквозь рыдания, захлёбываясь, и в её словах был не просто страх, а паника, граничащая с отчаянием. Иван подошёл, крепко обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело мелко дрожит.
— Никуда ты не поедешь, — сказал он твёрдо, гладя её волосы. — Ты слышишь? Никуда. Мы подали сегодня заявление в ЗАГС. Через месяц мы станем мужем и женой официально. Мы — взрослые люди. Это наш выбор. И Маша тебя любит. Это наш дом и наша семья. А с Грохольскими… мы разберёмся.
— Как? — выдохнула она, уткнувшись лицом в его плечо. — Как мы с ними разберёмся? Они всё могут!
— Не всё. Завтра я поговорю с Артёмом Капустиным. Ты же знаешь, он опером работает. Мы напишем заявление, зафиксируем угрозы, побои… Это будет козырь.
Наталья резко отстранилась, её глаза округлились от нового витка страха.
— Нет! Ваня, молю тебя, не надо! — она схватила его за руки, её пальцы были ледяными. — Если ты это сделаешь, я… я точно уеду! Ты не понимаешь? У него везде свои люди! Ему сразу же сообщат из вашей же полиции, что зять «посмел» на него заявление писать! Тогда они сделают с нами что-то действительно страшное! Ты видел сегодня, на что он способен в ярости!
Он видел. И он понимал её ужас. Он и сам его чувствовал — этот гнетущий, парализующий страх перед всепроникающей силой и безнаказанностью Анатолия Грохольского.
— Ладно… ладно, милая, — сдался он, снова притягивая её к себе. — Не будем пока. Я просто поговорю с Артёмом, как с другом. Посоветуюсь. А сейчас нам нужно решать другие вопросы, например, с работой.
Он отстранился, взяв её лицо в ладони, заставил посмотреть на себя.
— Я начну таксовать на своей машине. Это не архитектура, но деньги приносить будет. А ты… Нашим соседям с десятого этажа, Ворониным, срочно нужна приходящая няня для двух малышей. По будням, с девяти до пяти. Работа неофициальная, так что Грохольские не узнают. А платить они обещают хорошо. Мы с Сергеем Ворониным давно знакомы, они люди приличные.
Наталья смотрела на него, и в её глазах, наконец, сквозь слёзы и страх, пробилась крошечная искорка надежды.
— Правда?
— Правда. Справимся, солнышко. Всё будет хорошо.
Он сказал это, и сам поверил в это на секунду. Вера подогревалась яростью и упрямством: он не позволит им сломать то, что они с Наташей так бережно строили из обломков прошлой жизни. Они еще не знали, что следующий шаг Грохольских разобьют их жизнь и счастье окончательно, а потом…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.