Всё чаще в среде искусства можно столкнуться с лингвистической тошнотой — непринятием определённых слов, используемых в культурном поле. Кураторы и искусствоведы задают ритм, причём каждый на свой лад. Художники при этом тоже чувствуют стойкие спазмы. Критика слов пересекается, что подчёркивает наличие проблематики и обнажает единый нерв. В силу стремительного изменения списка этих слов стоит задаться вопросом: а как теперь вообще писать и говорить?
Примеры слов, вызывающих раздражение, варьируются и касаются как тематического спектра, так и структуры творческого процесса. К тематическим можно отнести следующие слова: травма, память, хрупкость, идентичность, миф и другие. К практическим: проект, идея, метафора, попытка, диалог. Особое место занимает глагол «исследует». Самый употребляемый в описаниях к проектам и в биографиях художников. Хотя далеко не все художники в действительности что-то исследуют. Важно отметить, что проблема не в самих словах, а в практике их использования. Примеры лишь обозначают лингвистическую тошноту и её скрытые противоречия, сигнализируя о кризисе доверия в коммуникациях.
Причина тех или иных явлений редко бывает одна. Если разбираться куда уходят корни лингвистической тошноты в нынешнее время, то на первый план выступает неуместное употребление слов. Это использование заумных и модных терминов в стремлении быстро притянуть готовые смыслы и культурный бэкграунд, в котором слово уже органично функционировало. Из-за этой неуместности любое такое слово выглядит как брусок на тонкой шее. Если убрать его из текста, суть не изменится. Слова-довески ничего не прибавляют к заложенной автором мысли и вызывают у читателя дискомфорт из-за чувства фальшивости. Случаи неуместного использования слов приводят к их обесцениванию. Сюда же относится и обращение к декоративным вставкам, когда художественный троп ничего не добавляет к мысли автора, а становится только пустым украшательством.
Ситуацию, казалось бы, уравновешивает вариативность синонимов и подвижность русского языка. Но иногда нужно именно то слово. Здесь как никогда ощущается тонкая семантическая разница. Синонимичность же срабатывает не во всех случаях, потому что для семантически сложных лексем, таких как память, например, точных замен нет. Конфликт же возникает даже в тех ситуациях, когда человек использует слово уместно. Ведь будь оно уместным хоть сто раз, очистить его от шлейфа прежних неудачных применений не всегда удаётся.
Не получается ли так, что создавая внутренние запреты на растущее количество неугодных слов, мы кормим и без того всеядную цензуру? Потому что теперь система ограничивает и саму себя изнутри, приводя к онемению. А ведь внешняя цензура — ещё одна причина, почему слова становятся триггерами для разных людей. Невозможность выразить мысль прямо привела к появлению в искусстве обходных путей. От этого языка в какой-то момент накопилась всеобщая усталость, которая и спровоцировала внутреннюю цензуру.
Значимая роль текста в современном искусстве делает его равнозначным актором в произведении художника. Это касается не только текстов самого художника, но и текстов в пространстве выставки — экспликаций, кураторских статей. Но если в визуальных пластах искусства принято говорить о насмотренности, то о развитии чувства слова говорят редко. Поэтому равнозначность текста чаще номинальна. На практике текст в искусстве по-прежнему рассматривают как вспомогательный и обслуживающий элемент, что порождает вереницу пустотных описаний. Опасность кроется в утрате слов, в их окрашивании в негативные оттенки и приближении к клише. Нужно ли всем становиться писателями? Нет. Речь идёт о необходимости ответственного подхода к формулированию личной мысли в тексте и укреплении системы, где текст является полноправным соучастником.
Говоря о лингвистической тошноте, невозможно обойти стороной и искусственный интеллект. Сгенерированные тексты без редактуры и проверки фактов входят в общее поле и смешиваются с текстами тех авторов, которые намеренно не использует искусственный интеллект.
Алгоритмы забирают слова и знаки, и появляются критерии, по которым читающие оценивают, писал текст человек или машина. Оставим за скобками то, что человек изначально мог писать в схожих с ИИ интонациях, ведь алгоритм учился на живых текстах и совпадения неизбежны. В результате у пишущего человека появляется тревога, что его текст примут за написанный ИИ. Это накладывает дополнительный ряд ограничений в выборе слов и знаков.
Отдельные кураторы, к примеру, советуют не использовать длинное тире. Но как можно от него отказаться, если это естественный знак, выполняющий в языке и грамматическую, и важнейшую смысловую работу? Достаточно вспомнить поэзию, где длинное тире означает паузу, пустоту, замирание. Ни среднее тире, ни дефис его не заменят. С грамматической точки зрения такая замена будет выглядеть необоснованно. Да и если вдуматься: зачем вообще подстраивать язык под временные алгоритмы и ломать устоявшиеся конструкции ради того, что может измениться уже завтра?
Язык живой. Но между его естественной изменчивостью и деформацией культурного слоя — принципиальная разница. Умножая запреты на те или иные слова и знаки, проблему лингвистической тошноты и усталости мы не решим. Мы рискуем остаться в вакууме, без слов. Что, возможно, станет новым поворотом в искусстве. А может и нет.
Пока же текст повсюду. И он ждёт не новых запретов, а внимательного, взвешенного отношения к каждой единице языка. Ведь только такой сознательный подход, да простят меня те, кого тошнит от слова «сознательный», поможет вернуть слова.
Автор: Ольга Дякина
#НеДиванныйКультуролог