Записки Якова Ивановича де Санглена
Марта 12 (из поденных придворных записок 1801 года). На сие число в полночь скоропостижно скончался в Михайловском замке государь император Павел Петрович.
Поутру, в 5 часов 12-го марта 1801 года, явился курьер адмиралтейств-коллегии со словесной повесткой, что "в ночь император Павел I скончался апоплексическим ударом, и велено всем явиться в присяге в Зимний дворец".
Это крайне меня встревожило. Мной овладело сомнение; я полагал, по молодости лет, "не велел ли это Павел объявить, чтобы узнать, обрадуются ли, или опечалятся его подданные при известии о такой внезапной катастрофе?".
Я оделся наскоро, и во всей форме, с пасмурным лицом и тяжелым сердцем, направил путь к Зимнему дворцу. Дорогой, чего только не бродило в бедной голове моей. Кто ныне дежурный флигель-адъютант? - спросил я самого себя. Кажется, Арсеньев. Он должен все вернее знать.
Я вошел к нему; он одевался. Камердинер его был француз, который хорошо говорил по-русски. При нем я не смел ничего сказать, кроме:
- Ты, кажется, нынче дежурный?
- Да - отвечал Арсеньев; - да ты, что-то, - продолжал он, не в своей тарелке?
- Так, голова болит.
Он оделся, и я рассказал Арсеньеву о том, что мне объявлено.
- Ради Бога, молчи, - отвечал он; - как же бы мне, флигель-адъютанту, этого не знать? Выдумка, какого либо пьяницы, мошенника, или сумасшедшего. Поедем вместе во дворец (мы узнали, что вся Миллионная улица была всю ночь под арестом, т. е. из живущих полиция никого не впускала и не выпускала).
Я взглянул в окно и увидел выезжающие из Михайловского дворца в Зимний лейб-коляски с разными пожитками (тогда все дворцовое было "лейб": лейб-кострюльки, лейб-медики и проч.).
- Смотри, - сказал я Арсеньеву.
- Да - отвечал он. - Двор переезжает из Михайловского в Зимний дворец; там сырость несносная. Карета готова, едем.
Подъехав к мосту, мы, по обыкновению, вышли из кареты, взяли шляпу в правую руку, в левую палку, и "левой-правой" промаршировали до главных ворот дворца и стали под сводом, чтобы немного оправиться. Крайне меня удивило, что в карауле были не преображенцы, а лейб-гренадеры.
Майор, командовавший караулом, подошел к нам и спросил Арсеньева:
- Кого вам угодно?
- Я дежурный флигель-адъютант.
- Я спрашиваю: кого вам угодно?
- Мне угодно, - отвечал Арсеньев с досадою, вступить на дежурство к императору.
- К которому? - спросил майор.
- Что за вопрос? У нас один император - Павел.
- Пожалуйте на гауптвахту.
А обратясь ко мне, майор спросил:
- А вам что угодно?
Ответ был уже готов:
- Иду к адмиралу Кушелеву.
- Он, нынешнюю ночь, переехал в свой собственный дом. Вы там его найдете; - и, оборотив мне спину, пошел с Арсеньевым на гауптвахту.
Рад радехонек, что отделался от майора, пошел я к экипажу. У монумента Петра I, я остановился и размышлял: что мне делать, и как выручить Арсеньева? Вдруг скачет карета во весь опор чрез мост, чего прежде не было. Смотрю, - кто в ней? Федор Петрович Уваров.
Возвращаюсь опять к подъезду; он только что выпрыгнул из кареты, и я уже стоял перед ним и рассказал о случившемся. Уваров подозвал майора, шепнул ему что-то на ухо, и Арсеньев явился.
- Пойдемте, господа, - сказал Уваров, - мне велено поднять (на катофалок) тело императора.
Мы подошли к опочивальне, у дверей которой стояли два часовых Семёновского полка. Мы вошли. Тело (опочившего государя) окоченело. Я не мог удержаться от слез, произнес про себя тихую молитву, поцеловал руку скончавшегося венценосца и выбежал из комнаты.
На лестнице встретил я особ, назначенных для поднятия тела, вместе с докторами.
В 10 часов утра, явился я в Зимний дворец. Здесь все залы были почти наполнены военными и гражданскими чиновниками. В первой зале ходили рука об руку Аркадий Алексеевич Столыпин со Сперанским, которого я тут увидел в первый раз.
Среди залы, несколько офицеров изъявляли радость свою, что будут "по-старому носить фраки и круглые шляпы". Я вошел во вторую залу. Здесь сидел у камина граф Н. А. Зубов, перед ним стоял князь В. М. Яшвиль. Их окружали некоторые из тех, которых я накануне вечером видел у графа П. А. Палена.
Я отвернулся, ушел назад в первую залу и увидел стоящего в дверях великого князя Константина Павловича, с лорнетом в руках, устремившего взор на сидящих около камина; как будто про себя, но громко сказал он: "Я всех их повесил бы". С сими словами, воротился он в первую залу, а я за ним.
Здесь уже начали приводить к присяге, и все друг за другом подписывались. Вдруг шум и говор утихли, генерал Уваров расчищал дорогу для шедшего за ним наследника.
Новый император шел медленно, колена его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы, смотрел прямо перед собою, редко наклонял голову, как будто кланялся; - вся поступь его, осанка, изображали человека, удрученного горестью и растерзанного неожиданным ударом рока.
Среди общей радости всех сословий, один Александр был печален. Вид огорчённого императора-сына приобрел ему сердца всех.
По окончании присяги все разошлись.
Теперь я должен, на несколько времени, обратить внимание читателя на самого себя.
За две недели до кончины императора Павла, я, сжалясь над слезами жены (здесь Екатерина Карловна фон Мейер), которая была за меня в беспрерывном страхе, слыша, что тот или другой офицер несчастлив или исключен, - подал в отставку, невзирая ни на просьбы друзей, ни на увещание начальства.
По восшествии же на престол императора Александра, все советовали мне просить о возвращении просьбы, мной поданной; но мне казалось это не деликатным. "Что скажет государь? думал я; - не хотел служить отцу, а теперь просится в службу". Никто, а я менее всех, не мог выбить эту глупую идею из головы моей, молодой и неопытной (24 года).
На второй неделе после восшествия на престол, я был отставлен. Теперь только пришло мне в голову спросить самого себя: Что делать? В Петербурге оставаться было невозможно, - средств не было никаких. По долгом размышлении, которое могло бы быть и короче, я решился продать все "нужное", но вовремя путешествия "бесполезное", и потом уехать.
Но куда? В Нижегородской губернии была у меня пустошь, десятин 300. "Поедем, - сказал я жене, - заведемся там хозяйством, сделаемся пахарями". Сосчитали деньги; нашли, что на дорогу денег не хватает. К счастью, хороший знакомый и приятель А. П., вышедший тоже, как и я, в отставку, ехал в свои Нижегородские поместья. Он предложил ехать с ним водой. Что думать?
Куплена была большая расшива, которую мы разделили на две половины, и мы, с женой и сыном, поместились вместе с А. П. на расшиве и поехали, чтобы "посвятить дни свои хозяйству". Здесь план расширился. А. П. предложил мне ехать к нему, в его село и жить там, пока я не учреждусь в моей пустоши. Предложение было довольно деликатное; ибо он утверждал, что я могу ему быть полезным, разделяя его деревенские труды.
Как не согласиться, тем более что в этом путешествии явилась и цель. Не буду докучать читателю описанием продолжительного и скучного нашего путешествия. Однако Кострома обратила на себя мое внимание; мы здесь остановились отдохнуть.
Я воспользовался этим случаем, чтобы побывать в Троице-Ипатьевском монастыре. Здесь последовало предварительное торжественное принятие Михаилом Фёдоровичем Романовым предложенного ему престола московского царства; и какая простота!
Место, на котором он стоял во время церемонии, украшено дубовым балдахином, на котором изображены, резной работы, гербы всех тогдашних воеводств и городов; на видной стороне, внутри этого простого, даже неокрашенного памятника, натянуто красное сукно, а на нем из узенького, золотого галуна поставлена литера "М".
Нет тут ни серебра, ни золота, все просто; а между тем, все возбуждает почтение к сему памятнику. Монах, меня водивший, рассказал мне интересный анекдот, который я читателю передать хочу, ибо относится к Великой Екатерине.
Когда сия великая государыня посетила монастырь, то, вероятно, из желания будто ей угодить, переменили букву "М" на "Е". Екатерина прогневалась, вышла из церкви, и не прежде воротилась, как буква "Е" уже была заменена прежней "М", которая, по словам Екатерины, достойнее была занимать это место.
Наконец, после многих неудач, беспокойств и лишений разного рода, мы приплыли к месту нашего назначения, и, увы, скоро все то, о чем я мечтал, все то, что мне издалека казалось выгодным, даже пленительным, явилось, на месте, - неудобным, или лучше совершенно невозможным.
Быстрое разрушение всех моих планов, и будущее, не представляющее мне ничего утешительного, произвело сильное волнение в сердце и повергло наконец в болезнь. Жена тоже занемогла. Нас перевезли, больных, в Нижний Новгород. Я не могу понять и доселе, - как нас, люди наши, перетащили в город, каким образом? Но я, после тяжкой горячки, первый начал оправляться, потом стала поправляться и жена моя.
Едва успел я встать на ноги, явились и заботы. Во время болезни нашей, люди, чтобы платить за квартиру, за лекарство и проч., продали почти все наши пожитки, серебро, часы, и т. д.; но, к счастью, уцелел фрак, в котором я прилично мог явиться в публику. Не зная никого, я пошел прямо к гражданскому губернатору (здесь Егор Фёдорович Кудрявцев), рассказал ему откровенно свое положение; но он уже об оном был извещен.
Г-н гражданский губернатор, приняв меня ласково, открыл мне дом свой, воскресил во мне надежду и, наконец, по его влиянию, и стараниями М. Л., с которым я познакомился у губернатора, дворянство выбрало меня в заседатели совестного суда.
Совестный суд восстановлен был императором Александром после кончины Павла I. Здесь явился случай, о котором рассказать почитаю обязанностью, ибо он имел сильное влияние на будущую судьбу мою.
В Нижнем Новгороде жил человек, известный своими странностями и своим богатством. Это был отставной поручик Нармондский; он ходил в длинном, бархатном, русском кафтане, и проводил дни в совершенном отчуждении от людей. Я о нем слыхал, но никогда не видал.
В одно утро, рано, приходит ко мне нижегородский полицеймейстер Кемпек, бывший прапорщик прусской службы, следовательно, с длинной, по пояс, косой, и объясняет мне следующее:
"Г-н Нармондский в несчастье, а он мой благодетель. Приехал сюда отставной майор Т., купивший у наследников Нармондского за 5 тысяч рублей асс. "право получить имение", состоящее из 2 тысяч душ. Т. нашел в гражданской палате покровительство; она, по иску Т. (фамилии здесь и далее скрыты самим де Сангленом), требовала, чтобы "Нармондский явился и дал ответ".
Он ни того, ни другого он не сделал, утверждая, что "при жизни его, а еще менее за 5 тысяч рублей, нельзя купить имения в 2 тысячи душ без обмана казны".
Палата посадила его в тюрьму. Нармондский просил позволения "подать просьбу в совестный суд". Судья, князь Г., был в отсутствии; а я, обрадовавшись случаю защитить притеснённого, сказал полицеймейстеру, что "тут спрашивать нечего; пусть подае"т. Между тем, отправил я эстафету к князю со следующей запиской:
"Приезжайте, князь, как можно поспешнее; здесь давят невинного; он подал в суд просьбу, и я уже начал действовать. Ради Бога, приезжайте скорее, чтобы не вырвали у нас из рук доброго дела".
Князь тотчас прискакал; мы вытребовали дело из гражданской палаты и, по известной статье учреждения, немедленно освободили Нармондского. Майор Т. не желал судиться в совестном суде; а мы, по этому самому "нежеланию судиться по совести", отказали Т. в иске его, с прописанием всей беззаконности оного.
Т. поехал в Петербург и принес жалобу г-ну министру юстиции (Г. Р. Державин?) на князя и на меня; следствием чего было, что "нас потребовали в Петербург". Красноречие наше, жар, с которым защищали мы невинность, осрамили майора Т. Ему отказано было, а меня повелено "принять в службу", и я помещен был в Москву, в удельную контору, товарищем советника.
Продолжение следует