Начну с цитаты. Она настолько трагична и точна в своем диагнозе, что заслуживает полного воспроизведения.
«В 1917 году началась агония. Обозначилась обреченность русской усадьбы и всего с нею связанного. Опустели дома, белые колонны рухнули. Дорожки парков заросли травою, через десять лет ее уже стали косить. История кончила здесь свою книгу, чтобы начать новую. Осталось написать эпилог. Эпилог тому, что воспевали поэты и писатели, что слышали музыканты в шумах и шорохах ночи, что видели художники в нежных пастельных тонах весны, в багряных зорях осенних закатов. Ларинский дом сгнил, львы на воротах облезли и рассыпались бесформенными кусками...
Текст: Екатерина Жирицкая, фото: Александр Бурый
«Дворянское гнездо» разрушено навсегда. Тригорское сгорело; разрушены Мара Боратынских, Спасское Тургенева, Остафьево Вяземских... разорено все, а случайно уцелевшее доживает в своей обреченности... В десять лет создан грандиозный некрополь. В нем – культура двух столетий. Здесь погребены памятники искусства и быта; мысли и образы, вдохновлявшие русскую поэзию, литературу, музыку, общественную мысль. На грандиозном пепелище выросли крапива и бурьян.
Скоро закроют они груды кирпича и щебня... И нет над некрополем надгробного памятника...».
Эти слова написал в 1932 году в Соловецком лагере Алексей Николаевич Греч. В 1922-м он создал, а с 1928-го возглавил Общество изучения русской усадьбы (ОИРУ). Оно прекратило существование в 1930 году из-за развернутых против его участников репрессий. Воссоздано ОИРУ было только в 1992-м. И вот уже более тридцати лет объединяет историков, искусствоведов и краеведов-любителей, которые исследуют прошлое и настоящее русской усадьбы и делают все возможное, чтобы сохранить осколки этой Русской Атлантиды. А если сойдутся силы земные и небесные, то возродить ее и дать ей новую жизнь.
В конце 2025 года в Музее архитектуры им. А.В. Щусева прошла научная конференция ОИРУ «Усадебная мемуаристика и жизнь усадебного мифа сегодня». Обсуждалась судьба русских усадеб, сведения о которых сохранились в мемуарах, письмах и литературных произведениях, были представлены соответствующие материалы из государственных и частных собраний, затрагивался широкий круг иных вопросов. Мы воспользовались этим поводом, чтобы поговорить с экспертами о ярком феномене русской цивилизации. Нашими собеседниками стали доктор искусствоведения, академик Российской академии архитектуры и строительных наук, главный научный сотрудник Отдела монументального искусства и архитектуры Научно-исследовательского института Российской академии художеств Мария Владимировна Нащокина и исследователь усадебного наследия, аспирант МГАХИ им. В.И. Сурикова при РАХ Борис Бочарников.
– Как возникло Общество изучения русской усадьбы?
Мария Нащокина: Нынешнее ОИРУ образовалось в 1992 году на волне возрождения старых научных обществ. Нам удалось продолжить ту культуртрегерскую работу, которая лежала в основе первого ОИРУ, 1920-х годов. Тогда появление общества было связано с необходимостью хотя бы описать культурные сокровища дворянских усадеб, находившихся на грани гибели. Многие искусствоведы того времени занимались этой работой довольно последовательно, собирали банк фотографий усадеб, писали научные статьи, но все это закончилось, когда многих членов ОИРУ репрессировали. Мы решили продолжить линию их исследований.
– Почему ОИРУ появилось на свет именно в тот момент?
М.Н.: До революции усадьбы находились в частном владении и не всегда можно было глубоко и подробно их исследовать. Знаете, в свое время Сергей Дягилев сделал замечательную выставку русского портрета. Готовясь к ней, он объехал немало усадеб и был в восторге от открывшихся сокровищ. Но с архитектурной точки зрения эти усадьбы были еще в значительной степени не изучены. В 1920-е годы, когда их хозяев не стало, когда возникла необходимость куда-то свозить хранившиеся там художественные сокровища, появилась возможность оценить архитектуру усадеб и начать исследования наиболее ярких ансамблей.
Надо сказать, что в изучении усадеб советская наука во многом следовала принципу, определенному еще до 1917 года замечательным искусствоведом Николаем Николаевичем Врангелем. В книге «Помещичья Россия», имея в виду усадьбу золотого века русской культуры, он высказал мнение, что русская усадьба, к сожалению, ушла в прошлое. Это очень устроило интерпретаторов советского периода: в таком ключе они про усадьбы и писали. Кроме того, советская историография считала усадьбой почти исключительно архитектурный ансамбль. Нет выдающегося ансамбля – значит, усадьба неинтересна. И только с наступлением перестройки началось переосмысление этой концепции, открылась возможность охватить культурный феномен усадьбы в целом и понять, что за этим явлением стоит мощная национальная традиция.
– Что это за явление – русская усадьба?
М.Н.: По традиции мы связываем понятие усадьбы с образами наиболее ярких из них – тех, что принадлежали императорской фамилии, крупным вельможам. Некоторые из них еще при жизни владельцев были превращены в музеи: Останкино, Кусково, Остафьево (см.: «Русский мир.ru» №9 за 2022 год, статья «Бог хранит все» и №7 за 2025 год, статья «Парнас государства Российского»)…
Между тем усадьба – это основа русской жизни, воплощение национальных традиций, представлений о ценностях и приоритетах. Она отражает мир русского человека не только в его лучших проявлениях, но и во всей его полноте – со всей его дурью и непредсказуемостью.
Борис Бочарников: Русская усадьба – это подобие универсума, через который представлен идеал организованного пространства и мира в нем – такого, каким его видело российское дворянство. Почему, например, в 1940−1950-х годах, после разрушений коллективизации и Великой Отечественной войны, стала массово издаваться литература, которая демонстрировала усадьбы Москвы и Подмосковья эпохи классицизма и ампира? Потому что пришло осознание, что этот усадебный идеал – национально значимое понятие. Особенно ясно это проявляется в наше время, когда новые элиты находят силы для подражания русской усадьбе XVIII–XIX веков.
– Чем русская усадьба отличается от европейского сельского поместья?
М.Н.: Русские и европейские усадьбы устроены принципиально по-разному. Сравнить с европейской моделью можно разве что аристократические усадебные дома, которые изначально ориентировались на Европу. В остальном это просто разные типы архитектурных объектов, разный способ организации жизни. В Европе сформировался средний класс ремесленников, которого у нас не было. Россия была аграрной страной, и люди на земле жили иначе, чем в Европе. В Германии или Франции порой трудно понять, городок перед нами или село, там другие исторические условия, иные взаимоотношения с замком, с храмом. Русская усадьба как явление определялась еще и природными условиями России, ее климатом, ландшафтом. Чтобы здесь жить, приходится прикладывать значительные усилия. Это влияет на то, как обустраивается дом, организуется быт, ведется хозяйство, отмечаются праздники.
– Каковы архитектурные особенности такого обустройства пространства?
М.Н.: Архитектура усадебного дома подчинялась определенным стилистическим требованиям, которые были выработаны в основном в городе, – по этим образцовым проектам возрождалась Москва после пожара 1812 года. Усадьба классического периода – ее золотого века, то есть пушкинского времени, – представляла собой помещичий дом с хозяйственными постройками и окружающими ландшафтом и деревнями, который в большинстве случаев был наследником средневековых хором. Сельские усадьбы были похожи на своих городских «сестер», но, в отличие от них, имели больший хозяйственный блок.
Большинство домов, в том числе и усадебных, в России были деревянными. Их могли оштукатурить, чтобы придать им вид каменных, но у русского человека было убеждение, что жить хорошо именно «в дереве». Известны случаи, когда помещики, желая уберечь своих крестьян от пожаров, строили для них каменные дома, однако те считали это оскорблением. Они с презрением использовали каменные дома под нужники, а сами продолжали жить в деревянных постройках.
Но важно помнить, что архитектурный ансамбль русской усадьбы был неразрывно связан с ее внутренней духовной и хозяйственной жизнью, с ее «миром», который не рассматривался исследователями до возрождения Общества изучения русской усадьбы в 1992 году.
– И этот «мир» включал в себя все стороны жизни…
М.Н.: Он объединял быт, домашнее творчество, занятия искусством. Конечно, это не значит, что занятия искусствами всегда выливались в нечто значительное, но они были заметной частью усадебной жизни. Например, одна из участниц конференций ОИРУ, исследовательница из города Иванова, нашла замечательный архив малоизвестной, уже исчезнувшей региональной усадьбы. Эти документы раскрыли интересные детали повседневной жизни провинциального дворянства. Мало того что обитатели поместья, живя вместе, вели между собой переписку, так они еще издавали собственный усадебный журнал. То есть жили по образцам городской жизни в губернской глубинке.
Усадьба была еще и семейным «миром», домом, где жил помещик со своей семьей и дворней. Комплекс усадебных построек чаще всего стоял обособленно от крестьянского жилья. Если вы посмотрите на старые карты, то заметите на них такое обозначение поселения, как «сельцо». Так называли вовсе не маленькое село, а помещичью усадьбу с несколькими домами дворни. Как правило, в своем сельце помещики строили церковь. Иногда она была домашней – для помещичьей семьи, но открытой для крестьян, иногда изначально являлась сельской церковью, открытой всему крестьянскому «миру».
– После реформы 1861 года помещичья жизнь заметно изменилась. Что представляла собой русская усадьба второй половины XIX века?
М.Н.: Действительно, после отмены крепостного права многие усадьбы не то чтобы прекратили свое существование, а, скорее, захирели. Их владельцам нужно было сделать новый хозяйственный рывок. Кстати, многие наши классики-экономисты и ученые-аграрии выросли в дворянских усадьбах. Из усадебной хозяйственной жизни, хорошо им знакомой, они пытались сделать научные выводы. Как раз в это время становится понятно, что доход дает только крупное землевладение – реформы императора Александра III были адресованы прежде всего владельцам подобных хозяйств.
Б.Б.: Необходимость выбора в пользу такого типа экономики стала очевидной еще при императоре Николае I, когда государь сделал ставку на помещиков, склонных к предпринимательству. Тогда же усадьбы массово превращались в фабрики. К середине XIX века знаменитые усадьбы Горенки, Троицкое на Протве и многие другие стали центрами отечественной промышленности. Впоследствии именно они явились опорой пореформенного времени Александра II.
– Если говорить о географии, где находится край усадебного архипелага?
Б.Б.: Русская усадьба – еще и мельчайшая единица градостроительного обустройства страны. Понимаемая специалистами как дом с участком земли и отдельно стоящими хозяйственными постройками, она организационно роднила хозяйство и быт и самого бедного крестьянина, и владельца огромных поместий. Помещичьи усадьбы были распространены повсеместно – только в Московской губернии накануне революции их насчитывалось более 10 тысяч. До сих пор бывшие усадебные центры образуют основы частей многочисленных городских округов.
М.Н.: Усадьбами была покрыта вся Центральная и Южная Россия, отчасти ими был «освоен» Урал, отдельные поместья встречались и за Уралом. В Сибири, где редко строились усадебные ансамбли купцов и заводчиков, мы в основном можем говорить о крестьянских усадьбах. И, конечно, Русский Север, где не было крепостного права, а значит, и помещиков, в основном представлен крестьянскими усадьбами. Там также сохранились и купеческие усадьбы.
– Мы в целом представляем, что происходило с дворянскими поместьями после 1917 года. А каким этот процесс видится специалисту?
М.Н.: Сразу после революции, когда стало ясно, что разразилась культурная катастрофа, было организовано несколько усадебных музеев. Некоторые особо выдающиеся усадьбы были до такой степени наполнены произведениями искусства, что разбирать их интерьеры даже новой власти казалось варварством. Поэтому те усадьбы, которые не сожгли сразу после революции, приспособили под музеи помещичьего быта. Однако по сравнению с общим количеством их сохранилось крайне мало. Многие усадьбы были сожжены, разрушены, разграблены. Чем были вызваны поджоги? Как правило, крестьяне быстро выносили все, что им могло пригодиться в хозяйстве. Многие думали, что советская власть не продержится долго, крестьяне предполагали, что помещик вскоре вернется и накажет за воровство. Поэтому они сжигали помещичьи дома, чтобы не оставлять следов.
Огромное количество произведений искусства свезли из усадеб в запасники Народного комиссариата просвещения. В результате многие из них потеряли провенанс, то есть информацию о своем происхождении. Из-за этого у нас сейчас очень большие проблемы с атрибуцией многих портретов и иных ценных экспонатов. Мы не знаем, откуда они, от каких владельцев, из каких усадеб.
После вывоза ценностей многие усадьбы стали отдавать в общественное пользование. В таких случаях их интерьеры и территория естественным образом деградировали, но архитектурный облик в целом сохранялся. В усадьбах устраивали коммуны для беспризорников, дома отдыха, санатории, больницы, колонии для малолетних преступников, детские сады и пионерские лагеря. Худо-бедно в советское время жизнь усадеб пришла в относительное равновесие. Но 1990-е годы нанесли по усадебным ансамблям последний мощный удар. Они стали никому не нужны. Все больницы, пионерские лагеря, дома отдыха оказались банкротами, усадьбы в очередной раз лишились хозяев, из них вновь потащили все, что можно, и снова начали жечь. Разрушение усадебного мира, начатое после революции 1917 года, завершилось.
– Что происходит сегодня?
М.Н.: Состояние усадебного наследия ужасающее. Сейчас со стороны государства к усадьбам появился интерес, их пытаются продавать, сдавать в аренду. Но очереди из желающих почти нет. Ассоциация владельцев исторических усадеб включает 30–40 человек, причем эти люди приходят с разными намерениями.
На мой взгляд, честнее было бы снова вернуть в усадьбы учреждения отдыха, детские лагеря и больницы. Теперь сохранять их интерьеры уже не имеет смысла, потому что никаких исторических ценностей там больше нет. К тому же класс новых просвещенных собственников у нас так и не сложился. Есть замечательные владельцы усадеб, которые понимают, что такое культура, как эти пространства обустраивать. Но их буквально единицы.
– Но ведь живы потомки владельцев некоторых усадеб. Они не готовы вложить средства в наследие предков?
М.Н.: У них нет таких ресурсов. Например, когда появилась возможность приобретать усадьбы, князь Евгений Алексеевич Мещерский решил восстановить архитектурный шедевр – усадьбу Петровское-Алабино. Ансамбль усадьбы включает главный дом-эрмитаж и четыре флигеля, он с семьей поселился в одном из них, решив обустроить хотя бы его. Но князь, хотя и потомок известного и состоятельного рода, по профессии обычный инженер. В результате он более десяти лет помыкался в Петровском-Алабино и уехал, отчасти под давлением местных жителей.
Б.Б.: А ведь некоторые потомки владельцев усадеб до сих пор обладают ценнейшими фрагментами архивов, коллекций, отдельными портретами. И все они могли бы быть выставлены в своей изначальной среде. И туда было бы паломничество, в том числе зарубежных ценителей русского искусства. Российское усадебное наследие всегда оставалось интересным не только для нас, но и для ревнителей русской культуры всего мира. Внимание к нему не угасало не только среди потомков эмиграции первой и второй волны, но и среди знатоков, которые осознают масштаб нашей культуры и ее высокий потенциал. Ведь усадьбы выполняли роль и военных мемориалов, в которых гораздо раньше, чем в столицах, увековечивали военные победы, в том числе в Русско-турецких войнах. Примерами тому служат усадьбы Ярополец Чернышевых, Быково Воронцовых-Дашковых, Троицкое-Кайнарджи Румянцевых. И их было немало!
– Любопытно, как попытки передачи бывших поместий в частные руки воспринимают местные жители?
М.Н.: Иногда кажется, что местное население живет пережитками 1920−1930-х годов. Казус князя Мещерского еще и в том, что из Петровского-Алабино его во многом выжили местные жители. Они посчитали, что «барин вернулся» и не даст им спокойно жить. В итоге флигель, который занимал Евгений Алексеевич Мещерский, сейчас лежит в руинах. Там внутри просто все содрано, паркет местные жители разнесли по щепкам. И вандализм продолжается. До сих пор старый кирпич из усадеб подмешивают в щебень в дорогах. А сколько усадебных церквей было разрушено, потому что каким-то «хозяйственникам» показалось, что «мы сделаем лучше»! Например, постройки архитектора Доменико Жилярди в русской провинции были утрачены только потому, что местные жители решили, что «новое крепче старого», как это случилось с храмом в усадьбе Мольгино.
– Как сегодня происходит исследование усадебного наследия?
М.Н.: По сравнению со своими предшественниками нынешнее Общество изучения русской усадьбы изменило круг исследуемых проблем. Одним из первых был поднят вопрос о заказчиках. Скажем, после революции Останкино называлось Музеем крестьянского быта и крестьянского искусства. Какое же там «крестьянское искусство», если это усадьба Шереметевых, которую строили иностранные мастера по заказу графа? Проблема заказчика мало обсуждалась в советские годы, поскольку искусство должно было быть «народным». А в 1990-е, после того как появилась возможность работать в новых архивах и не придерживаться идеологического заказа, стало ясно, что образ усадьбы почти всегда напрямую воплощал волю и вкусы заказчика.
Кроме того, расширились временные рамки исследований. Пришло понимание, что традиции русской усадьбы начинаются в Средневековье и даже советские дачные поселки и садовые товарищества в каком-то смысле наследуют ее.
Б.Б.: Изучение базируется прежде всего на энтузиазме самих исследователей. Они посещают архивы, ездят по усадьбам, вкладывают свои личные средства в изучение нашего культурного наследия. А это сейчас непростое дело, потому что, например, копирование в музеях единиц хранения для публикаций зачастую обходится в сумму, равную зарплате исследователей. Тем не менее интерес к научному изучению русского усадебного наследия растет.
– Какие интересные открытия удалось сделать участникам конференций ОИРУ и авторам его сборников?
Б.Б.: Научное изучение усадеб – область источниковедения в рамках исторической науки, оно предполагает кропотливую работу в архивах. Итогами этих изысканий на наших конференциях становится самый причудливый набор тем. Например, изучение отдаленных усадеб внезапно показывает, насколько широко шло распространение европейской усадебной культуры за пределами Москвы и Петербурга. А в программе этого года сформировался целый «брюлловский» блок. Крупнейшие художественные музеи отмечали юбилей великого Карла Павловича, а мы вспоминали его не менее замечательного брата, выдающегося архитектора Николаевской эпохи Александра Павловича Брюллова. Вместе с Василием Петровичем Стасовым он восстановил интерьеры Зимнего дворца после пожара 1837 года. Один из докладчиков, многолетний член правления нашего общества, Андрей Викторович Чекмарёв, много лет ездит в имение Усолье графа Владимира Петровича Орлова-Давыдова. Андрей Викторович сравнил чертежи фасада неизвестной церкви из собрания Музея Академии художеств и усадебной церкви во имя святой равноапостольной княгини Ольги в селе Преполовенка Самарской области и доказал ее «брюлловское» авторство. И тогда стало понятно, откуда в этой церкви необычное сочетание византийских и мавританских мотивов. Это отзвук совместной поездки из Рима в Константинополь Владимира Петровича Орлова-Давыдова и Александра Павловича Брюллова.
Благодаря своим экспедициям ОИРУ может атрибутировать вещи из усадебных коллекций. Поэтому очень важно просматривать не только архивы и архитектуру усадеб, но и их художественные собрания. И когда части этой культурной мозаики складываются, оказывается, например, что портрет из усадьбы Куракиных (Андреевское Мологского района Ярославской области), десятилетиями считавшийся изображением Никиты Федоровича Волконского, это портрет сподвижника Петра I – Андрея Петровича Измайлова. И это не единственный пример.
Глядя на вновь выявленные предметы искусства, остро осознаешь, какие роскошные коллекции мы потеряли. Например, коллекция Барятинских из курской усадьбы Марьино сейчас распределена между несколькими музеями, а десятки вещей из собраний Юсуповых рассеяны от Калининграда до Хабаровска.
– Национализация в 1918 году привела к прерыванию традиций. Сейчас в публичном доступе мы практически не имеем коллекций русского искусства, которые собирались поколениями.
Б.Б.: Усадебная культура приучала к сохранению памяти поколений, к собирательству. Тогда было невозможно вынести на помойку архив своего предка только потому, что вы не разделяете его вкусы. А сейчас у нас нет даже закона о вымороченном имуществе, поэтому ценные исследовательские архивы просто выбрасывают на свалку. Доступ ко многим усадебным архивам также затруднен. Ценную проектную документацию наследники архитекторов и реставраторов вынуждены держать у себя дома, потому что для их публичного хранения не хватает площадей.
– Каким видится вам будущее российских усадеб? Какие угрозы и какие достижения существуют в деле их охраны?
Б.Б.: Большая проблема для культурного и архитектурного наследия – законодательное сужение охранных зон вокруг исторических памятников. Например, усадьба Петровское в Лыткарино по своей красоте потенциально могла стать вторым Архангельским. Там был совершенно уникальный парк, но, к сожалению, на месте крестьянских домов в советское время поставили несколько пятиэтажек, а сейчас там стоят тридцатиэтажные дома. Исторический культурный ландшафт убит полностью, и это случилось буквально за последние пять лет. Большая беда – уничтожение исторических видов ради неконтролируемой коммерческой застройки. Мы теряем усадебные парки, таких случаев много. Работа с наследием требует культуры, воспитания, образования, и нам очень не хватает таких людей.
Еще одна беда: разрушение существующих и давно признанных памятниками архитектуры усадеб. Их продают некомпетентным собственникам, которые просто закрывают эти объекты от общественности. Например, в усадьбе Ильинское-Усово произошло уничтожение памятника архитектуры. Там сохранился первый каменный этаж главного дома редкой для Подмосковья усадьбы, связанной с императорской фамилией: в 1864 году Ильинское подарил своей супруге Марии Александровне император Александр II. Остатки этого уникального дома были уничтожены владельцами, а парк – один из лучших в Подмосковье – перекрыт.
М.Н.: Еще один горький пример – Никольское-Урюпино, подмосковная усадьба Голицыных. Это редкий по красоте архитектурный ансамбль, который мог бы стать объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО, поскольку там были изумительные росписи по картонам Буше (Франсуа Буше – французский живописец XVIII века, гравёр и декоратор в стиле рококо. Прославился своими «картонами» для шпалер – эскизами, которые использовались для производства гобеленов. – Прим. ред.). В советское время Никольское-Урюпино отреставрировали для Советского детского фонда Альберта Лиханова, который должен был там разместиться. Не успели закончить, как грянули 1990-е, и эту почти полностью отреставрированную усадьбу, в которую были вложены большие государственные деньги и огромное художественное мастерство реставраторов, отдали «водочному королю» Брынцалову. Первая могучая мысль, которая пришла тому в голову, – сделать в Урюпино казино. Ему намекнули, что это плохая идея, но его больше ничего не интересовало. В итоге усадьба сгорела. Только недавно наконец ее распадающийся остов накрыли крышей. Какие уж тут «картоны Буше»! Сейчас вроде бы нашелся предприниматель, который ее купил и которого обязали заново отреставрировать так называемый усадебный Белый домик. Но уже при новом владельце рухнул второй усадебный дом. Ситуация тупиковая. Мыслей о том, чтобы сохранить или восстановить наследие, у новых хозяев, на мой взгляд, нет. Или их очень мало.
До сих пор стоит в руинах усадьба великого русского архитектора-палладианца Николая Александровича Львова – Никольское-Черенчицы. Там остались церковь, за сохранение которой борется общественность, и главный дом. А ведь это один из лучших в мире пейзажных парков, который изучают за рубежом как эталонный образец пейзажного стиля. Самого Львова справедливо именуют «русским Леонардо да Винчи». Можно перечислить десятки подобных недооцененных и выведенных из культурного оборота мест памяти.
Иногда при продаже усадебного комплекса в частные руки из предмета охраны выводятся ценнейшие элементы декора и интерьера. Объект становится недоступен, а затем оказывается, что все связанное в нем с исторической памятью исчезает.
Есть еще одна задача. Нужно расширять пантеон великих имен государства Российского. Например, у нас нет практически ни одного музея, связанного с родами Оболенских и Апраксиных, мало музеефицированных мест, связанных с героями войны 1812 года, что имеет немалое значение для патриотического воспитания. До сих пор недостаточно увековечена выдающаяся художественная и врачебная династия Боткиных, хотя с их жизнью связана не одна усадьба.
– Но что-то все же делается?
М.Н.: Есть и хорошие прецеденты. Есть надежда, что Екатерининский дворец в Лефортово наконец станет музеем. А это важно, ведь у нас нет ни одной музеефицированной усадьбы русских дипломатов, хотя дипломатия всегда шла рядом с культурой.
К счастью, на излете советской власти была возрождена усадьба Шахматово, связанная с именами Менделеевых и Блока (см.: «Русский мир.ru» №3 за 2018 год, статья «Угол рая»). Это чудо. Там работали выдающиеся реставраторы, архитекторы, сохранилось много мемориальных предметов. Подобные бытовые музеи, которые могли бы возрождаться в том числе и с участием потомков их владельцев, остро необходимы. Усадьба была стержнем, вокруг которого строился русский образ жизни. И сохраненное историческое наследие – зримое доказательство, что страна чтит свои традиции и свою культуру.