Гл. 32
...Солнце било в макушку. Я шёл за доном Хуаном, чувствуя, как мои мысли начинают слипаться в липкую, бессмысленную массу. Это было похоже на попытку удержать в руках рой ос.
— Успокойся, — сказал дон Хуан, не оборачиваясь. Его голос был плоским, как поверхность озера в безветрие. — Ты пытаешься понять умом. А ум — всего лишь слуга. Плохой слуга, который вообразил себя хозяином.
Мы вышли на небольшую поляну, где Хенаро уже ждал, сидя в странной, почти невозможной позе: его ноги были скрещены так, что одно колено казалось вывернутым, а спина оставалась идеально прямой. Вокруг него воздух мерцал, как над раскалённым камнем.
— Сегодня, — сказал дон Хуан, останавливаясь, - сегодня мы поговорим о каркасе.
Он повернулся ко мне. Его глаза были не чёрными безднами, а скорее похожими на полированную сталь, отражающую всё и ничего.
— Ты спрашивал, как расти. Ответ — в безупречности объяснения. Но не для других. Для себя.
— Для себя? — переспросил я, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается во мне. — Но я же не могу объяснить себе то, чего не знаю!
— Именно! — воскликнул Хенаро, не меняя позы. Его голос прозвучал откуда-то сверху, хотя губы не шевелились. — Ключ! Незнающий не может объяснить! А знающий — обязан! Иначе как он узнает, что знает? Случайно? По счастливой улыбке вселенной?
Дон Хуан кивнул, как будто Хенаро сказал нечто самоочевидное.
— Знание, которое нельзя выразить, — мертворождённое. Оно гниёт внутри, отравляя тебя важностью. Ты думаешь, ты что-то «постиг». А на деле — просто испугался масштаба собственного невежества и замолчал. Это любимая уловка ума хищника. Молчание мага — это не отсутствие слов. Это тишина после сказанного. Тишина, в которой слова обретают плоть.
Он сделал шаг в мою сторону. Его движение было настолько плавным, что казалось, пространство сгибается вокруг него.
— Ты хочешь видеть? Хорошо. Сегодня ты увидишь не энергию мира. Ты увидишь ткачá.
Дон Хуан поднял руку. И небо… изменилось. Нет, солнце осталось на месте, облака плыли. Но между ними, сквозь них, проступили лучи. Я видел не свет. Не энергию. А линии абсолютного, математического порядка. Они пронизывали всё: Хенаро, меня, землю, небо. Как рельсы, проложенные в саму ткань реальности. Они не мерцали. Не колебались. Они были. Вечными и безразличными. И в сотнях точек моего светящегося кокона — там, где сплетались мои личные, жалкие «тексты» — я видел узлы крепления. Я был пришит к этому каркасу, как тряпичная кукла к деревянной распорке.
— Линии мира, — сказал дон Хуан. Его голос звучал приглушённо, будто сквозь толстое стекло. — Каркас тоналя. Решётка, на которой держится мир. И сотни точек на твоём светящемся коконе… — он ткнул пальцем в мою грудь, и я увидел — вспышку крошечных, яростных огоньков у себя внутри, — …это точки крепления. Где ты сшит с этим каркасом. Где нагуаль пригвождён к тоналю.
Я стоял, парализованный. Это был не восторг. Это был ужас чистой геометрии. Мир был не живым, а собранным. Как чудовищный механизм.
— А теперь, — сказал Хенаро, и наконец пошевелился. Он встал, и его движения были резкими, рваными, абсолютно не вписывающимися в безупречную сетку лучей. Он подошёл ко мне. — А теперь покажем тебе, кто шьёт.
Я не успел опомниться, как пальцы Хенаро впились мне в виски. Это было не похоже на прикосновение. Это было похоже на то, как два стальных штыря входят в сырую глину, чтобы разворотить фундамент.
— Смотри, — прошипел он, и его голос был внутри моей черепной коробки, — но не глазами.
И я увидел. Нет. Я прочитал.
Это не было видением энергии — никаких тебе цветных полей и сгустков силы. Это было нечто более чудовищное. Как если бы твою собственную плоть разрезали и показали, что она сплетена не из мышц и сосудов, а из... предложений. Из законченных, кривых, ядовитых смыслов.
Было ощущение, будто из головы выдернули пробку. И полилось.
Это не были мысли. Это были значения. Сгустки чистого смысла, не облечённые в слова. Страх моего отца, пахнущий табаком и перегаром. Вкус первой украденной в детстве конфеты — не сладость, а жгучая власть победы. Боль от несправедливого обвинения учителя — не эмоция, а искривлённая, ядовитая структура, вросшая в мой каркас, как ржавый гвоздь. Любовь к матери — не чувство, а тёплый, живой луч, связывающий меня с чем-то огромным и далёким.
Хенаро водил руками, будто скульптор. Он не менял эти значения. Он переставлял их. Выдернул гвоздь обиды — и я взвыл скорее от неожиданности, почувствовав пустоту, дыру в самом себе. Хенаро тут же заткнул её чем-то другим — не значением, а вопросом. Чистым, острым, как лезвие, вопросом: «А что, если он был прав?».
— Картина мира! — прошипел Хенаро, и его глаза горели в сетке лучей, как два уголька. — Это не то, что ты думаешь! Это не мнения! Это — тело! Из значения, а не из мяса! И ты собрал его из хлама! Из обид, страхов, украденных сладостей! У тебя кости — из ложных законов! Суставы — из догм! И это тело — уродливо, криво и едва держится на этих лучах!
Он отдернул руки. Я рухнул на колени, давясь рыданиями, в которых не было печали, только шок от увиденного хаоса внутри.
И тогда заговорил дон Хуан. Он не приблизился. Он просто стоял в пересечении двух лучей, и его фигура казалась эпицентром спокойствия.
— Это тело можно перестроить. Но для этого нужен архитектор. Не ум хищника, который строил его для выгоды. А разум. Беспристрастный, холодный, как эти лучи. Разум, который видит закон. — Он сделал паузу. — Знаешь, в чём главный закон? – он подбирал слово. - Сохранение. Ничто не возникает из ничего. И ничто не исчезает в никуда. Твоя обида, твой страх — они никуда не денутся. Их нельзя «стереть». Их можно только… пересобрать. Дать им иное значение. Встроить в иную структуру.
Он опустил руку, и лучи исчезли. Мир снова стал просто миром. Но я уже не мог его таким видеть.
— Твоя задача, — сказал дон Хуан, и его голос снова приобрёл человеческие интонации, — не в том, чтобы выучить новые слова. А в том, чтобы найти законы, стоящие за старыми. Почему обида — раковая клетка? Потому что это уравнение, которое ты пытаешься решить на уровне, где решения нет. Нужно подняться выше. Увидеть обидчика несчастным, достойным сострадания. Увидеть свою роль. Увидеть, что эта ситуация — часть узора, а не его разрыв.
Хенаро, тяжело дыша, улыбался.
— И тогда, Карлитос, когда ты пересоберешь одно такое значение… одна косточка в твоём светящемся теле разума выпрямляется. И ты растешь. Немного. Из димера — чуть ближе к тримеру. Не потому, что ты «узнал» что-то. А потому что ты пересоздал часть себя. Из мусора — в деталь.
Дон Хуан посмотрел на заходящее солнце.
— Все эти разговоры об измерениях, о тримерах… это просто язык. Способ указать на процесс. Суть же — здесь. — Он коснулся своей груди, а потом указал на меня. — В титанической, невидимой работе по пересборке своего светящегося тела. Кость за костью. Сустав за суставом. Чтобы однажды… оно перестало быть жалким подобием и стало тем, для чего было предназначено: ТЕЛОМ БОГА. Не в религиозном смысле. В смысле — целостным, живым, сознательным существом, которое не пригвождено к решётке, а соткано из тех же лучей, что держат мир. Свободным.
Он повернулся и пошёл прочь, оставив меня сидеть на холодной земле. Хенаро, пошатываясь, поплёлся за ним, напевая что-то бессвязное.
Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Я не видел больше лучей. Не видел значений. Но знал. Знание было не в голове. Оно было во всём теле — тяжёлое, неудобное, как гиря. Знание о том, что я — не то, что я думал. Я — строительная площадка, где работа только начинается.
Я поднялся. Ветер дул с запада, неся запах полыни и пыли. Обычный ветер. В обычном мире. Но для меня он теперь принёс иной смысл. Он нёс вызов. Не учиться. Не путешествовать. А строить. Своё истинное «Я». Костяк за костяком. В тишине, которая наступает после честного, безупречного объяснения — самому себе.
