Телефон зазвонил в самый неподходящий момент — когда Катя наконец-то села за компьютер, чтобы закончить квартальный отчёт. На экране высветилось знакомое имя, от которого внутри всё сжалось привычным спазмом.
Она нажала на зелёную кнопку.
— Екатерина, ты дома?
Голос Раисы Петровны звучал так, будто она уже стояла за дверью. Впрочем, так оно обычно и было.
— Да, работаю удалённо сегодня. Что-то случилось?
— Случилось. Я через пятнадцать минут буду. Поставь чайник.
Короткие гудки. Катя посмотрела на телефон, потом на незаконченный отчёт, потом на своё отражение в тёмном экране выключенного телевизора. Растрёпанные волосы, домашняя футболка с пятном от кофе, спортивные штаны. Идеальный вид для встречи со свекровью.
Она не успела даже причесаться. Звонок в дверь раздался через десять минут. Раиса Петровна всегда приезжала раньше, чем обещала. Это была её маленькая тактическая хитрость — застать врасплох.
Катя открыла дверь и отступила, пропуская свекровь в прихожую. Та вошла, окинула невестку оценивающим взглядом с головы до ног и поджала губы.
— Ты так выглядишь в рабочее время? — вместо приветствия произнесла она, снимая элегантное бежевое пальто. — Неудивительно, что тебя на удалёнку отправили. В офисе, наверное, стыдно появляться.
— Добрый день, Раиса Петровна. Чай или кофе?
Свекровь проигнорировала вопрос. Она уже шла по коридору, заглядывая во все комнаты, словно инспектор на проверке. Катя молча следовала за ней, наблюдая, как та проводит пальцем по полке в гостиной.
— Пыль, — констатировала Раиса Петровна, демонстрируя палец с серым налётом. — Когда ты последний раз убиралась?
— В субботу.
— Сегодня среда. Четыре дня без уборки. Ты понимаешь, что Миша дышит этой грязью?
Катя сжала зубы. Ей хотелось сказать, что Миша — взрослый тридцатипятилетний мужчина, который вполне способен взять в руки тряпку. Но она промолчала. Опыт подсказывал, что любые возражения только подливают масла в огонь.
Раиса Петровна уже была на кухне. Она открыла холодильник, и на её лице появилось выражение человека, обнаружившего в своём доме гнездо крыс.
— Это что? — она указала на контейнер с готовой едой из ресторана.
— Паста с морепродуктами. Мы вчера заказали доставку.
— Доставку. — Свекровь произнесла это слово так, будто оно означало что-то непристойное. — Мой сын питается ресторанными помоями, потому что его жена не в состоянии приготовить нормальный ужин.
— Раиса Петровна, мы оба работаем до семи вечера. Иногда нет сил готовить.
— Сил нет? — свекровь захлопнула холодильник и повернулась к Кате. — А на что у тебя силы есть? На сериалы? На социальные сети? Я же вижу, ты постоянно что-то выкладываешь. Фотографии кофе, фотографии закатов. У тебя на это время находится, а на борщ для мужа — нет?
Катя почувствовала, как щёки заливает краска. Не от стыда — от злости. Но она продолжала молчать, потому что знала: через полчаса свекровь уедет, и можно будет снова дышать.
— Я пришла по делу, — Раиса Петровна села за кухонный стол, не дожидаясь приглашения. — Миша мне вчера звонил. Сказал, что вы думаете о ребёнке.
Катя замерла у плиты с чайником в руках. Это был их личный разговор. Интимный. Они с Мишей обсуждали это шёпотом, в темноте спальни, строя планы на будущее. И он рассказал матери.
— Мы только начали об этом думать, — осторожно ответила она.
— Вот именно. Думаете. А надо действовать. Тебе сколько лет?
— Тридцать два.
— Вот видишь. Часики тикают. — Раиса Петровна постучала ногтем по столу, имитируя звук часов. — И я хочу знать: ты вообще способна родить? Может, у тебя проблемы какие-то? Три года в браке — и ничего. Это ненормально.
Катя поставила чайник на плиту так резко, что вода плеснула через край.
— Мы предохранялись. Это был наш осознанный выбор.
— Ваш выбор, — передразнила свекровь. — Ты хоть понимаешь, что я единственного сына вырастила? Что мне нужны внуки? Я не для того всю жизнь на него положила, чтобы род прервался из-за какой-то карьеристки, которой важнее отчёты, чем семья.
— Раиса Петровна, это очень личная тема.
— Для меня нет личных тем, когда речь идёт о моём сыне! — голос свекрови взлетел на октаву выше. — Я имею право знать, что происходит в его семье! Я имею право участвовать в решениях!
Она встала и подошла к Кате вплотную. От неё пахло дорогими духами и чем-то кислым — то ли желчью, то ли застарелой обидой.
— Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Ты его от меня отдаляешь. Он раньше звонил каждый день, а теперь — раз в неделю. Ты его настраиваешь против родной матери.
— Миша сам решает, как часто звонить.
— Миша под твоим влиянием! — Раиса Петровна ткнула пальцем в сторону Кати, едва не задев её. — Ты его обработала. Ты его зомбировала своими современными идеями про границы и личное пространство. А я тебе скажу, как было в наше время: жена — это тень мужа. Она должна служить ему, а не командовать.
Катя отступила на шаг. Её руки дрожали, но не от страха — от усилия сдерживаться.
— Раиса Петровна, я попрошу вас уйти.
— Что? — свекровь опешила, словно ей дали пощёчину.
— Уйти. Из моего дома. Сейчас.
— Твоего дома? — Раиса Петровна расхохоталась, но смех был злым, лающим. — Это квартира моего сына. Я помогала с первоначальным взносом, если ты забыла. Здесь есть и моя доля. И я буду приходить сюда, когда захочу.
— Вы помогли с десятью процентами взноса. Остальное — наш с Мишей вклад. И это наш дом, а не ваш.
Свекровь прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то опасное, расчётливое.
— Ты наглеешь, Екатерина. Ты очень наглеешь. И я тебя предупреждаю: если ты продолжишь в том же духе, я сделаю всё, чтобы Миша увидел твоё истинное лицо. Я расскажу ему, какая ты на самом деле.
— Какая?
— Холодная. Расчётливая. Бездетная по собственному желанию, потому что тебе плевать на семью. Ты используешь моего сына как источник комфортной жизни, а взамен не даёшь ему ничего. Ни уюта, ни заботы, ни детей. Ты — пустышка, Катя. Красивая обёртка без содержимого.
Слова падали как удары. Каждое попадало в цель — в те тайные сомнения, которые Катя иногда испытывала по ночам. Достаточно ли она хороша? Достаточно ли старается? Раиса Петровна била именно туда, где болело сильнее всего.
— А знаешь, что самое страшное? — свекровь понизила голос до шёпота. — Миша начинает это понимать. Он мне вчера жаловался, что ты отдалилась, что вы почти не разговариваете. Он несчастен, Катя. И это твоя вина.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Миша жаловался на неё? Обсуждал их отношения с матерью? Это было предательство. Маленькое, бытовое, но предательство.
— Я поговорю с Мишей, — выдавила она.
— О да, поговори. — Раиса Петровна победно улыбнулась. — Только он тебе не поверит. Он знает, что мать плохого не посоветует. А ты для него — временное явление. Сегодня есть, завтра нет. А я — навсегда.
Она взяла своё пальто и направилась к выходу. На пороге обернулась.
— Подумай о том, что я сказала. И начни, наконец, вести себя как нормальная жена. Иначе я найду Мише другую. Поверь, желающих хватает.
Дверь захлопнулась. Катя осталась стоять посреди прихожей, глядя в никуда. В ушах звенело. На глаза наворачивались слёзы, но она не плакала. Слёзы — это слабость. А слабость Раиса Петровна чует за километр.
Вечером Миша вернулся с работы уставший и молчаливый. Катя накрыла на стол — она специально приготовила ужин, хотя руки дрожали и всё валилось из пальцев. Курица с овощами. Ничего особенного, но домашнее.
— Мама звонила, — сказал Миша, садясь за стол. — Говорит, ты её выгнала.
Катя положила вилку.
— Я попросила её уйти. Это разные вещи.
— Она очень расстроена. Плакала в трубку.
— Миша, она пришла без приглашения, обвинила меня в том, что я плохая жена, плохая хозяйка и вообще пустое место. А потом сказала, что найдёт тебе другую.
Миша поморщился.
— Ну, это она так... Она просто переживает. Ты же знаешь, какая она.
— Да, знаю. Она контролирует каждый наш шаг. Она лезет в нашу жизнь без спроса. Она унижает меня при каждой встрече. И ты это позволяешь.
— Катя, она моя мать.
— А я твоя жена.
Повисла тишина. Миша смотрел в тарелку, ковыряя курицу вилкой. Он всегда так делал, когда не хотел выбирать сторону. Прятался, пережидал бурю, надеясь, что всё как-нибудь само рассосётся.
— Ты рассказал ей про наши планы на ребёнка, — тихо сказала Катя.
— Она спросила.
— Это был личный разговор. Между нами. В нашей спальне.
— Катя, я не могу врать матери.
— А мне врать можешь? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты ей жаловался на меня. Говорил, что мы отдалились.
Миша отвёл взгляд.
— Это было... вырвано из контекста. Я просто сказал, что мы оба много работаем и устаём.
— А она услышала то, что хотела. И теперь использует это против меня.
— Катя, хватит демонизировать мою мать. Она желает нам добра.
— Нет, Миша. Она желает добра себе. Она хочет контролировать тебя. И меня. И наших будущих детей. Она хочет быть центром вселенной, а мы все должны вращаться вокруг неё.
Миша встал из-за стола. Его лицо закаменело.
— Я не буду это слушать. Ты требуешь, чтобы я выбрал между тобой и матерью, а это нечестно.
— Я не требую выбора. Я требую границ. Нормальных человеческих границ, которые твоя мать не признаёт.
— Границы... — он произнёс это слово с отвращением. — Вот оно, твоё модное слово. Границы. Вы, современные женщины, только и делаете, что ставите границы. А потом удивляетесь, почему семьи распадаются.
Катя смотрела на мужа и не узнавала его. Перед ней стоял не Миша, а голос Раисы Петровны, её мысли, её установки. За три года брака свекровь проделала огромную работу, капля за каплей вливая в сына свой яд.
— Я устала, Миша, — сказала она. — Устала оправдываться. Устала доказывать, что я достаточно хороша. Устала быть виноватой во всём.
— Никто тебя не обвиняет.
— Твоя мать только этим и занимается. А ты молчишь.
Он пожал плечами и вышел из кухни. Через минуту из гостиной донёсся звук телевизора.
Катя сидела одна за накрытым столом, глядя на остывающую еду. Курица, которую она готовила два часа. Овощи, которые резала, вспоминая рецепт из интернета. Салфетки, которые красиво сложила. Всё это было никому не нужно.
Ночью она не спала. Лежала, глядя в потолок, слушая ровное дыхание Миши. Он заснул сразу, как только голова коснулась подушки. Никаких угрызений совести, никаких мыслей о том, что произошло. Для него это был обычный семейный конфликт, который рассосётся сам собой.
Но Катя знала: не рассосётся. Это было началом конца или началом чего-то нового. Зависело только от неё.
Утром она приняла решение.
— Миша, нам нужно поговорить.
Он оторвался от телефона, по которому листал новости за завтраком.
— Опять?
— Да. Опять. И это важно.
Она села напротив, сложив руки на столе.
— Я не буду терпеть унижения от твоей матери. Это не обсуждается.
— Катя...
— Дослушай. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Но не любой ценой. Если Раиса Петровна продолжит вмешиваться в нашу жизнь, если ты продолжишь обсуждать наши проблемы с ней за моей спиной — я уйду.
Миша побледнел.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я говорю правду. Я не хочу развода. Но я не хочу и жизни, в которой меня постоянно унижают, а муж делает вид, что ничего не происходит.
— Что ты предлагаешь?
— Границы, — она усмехнулась. — Да, то самое модное слово. Твоя мать не приходит к нам без приглашения. Не проверяет наш холодильник. Не критикует меня. Не лезет в наши планы на детей. Если она хочет общаться — пожалуйста, в нейтральном месте, в кафе, на прогулке. Но не в нашем доме, где она чувствует себя хозяйкой.
— Она этого не примет.
— Тогда это её проблема. И твоя задача — объяснить ей новые правила. Не моя.
Миша молчал. На его лице отражалась внутренняя борьба. Катя видела, как он мечется между привычным послушанием матери и страхом потерять жену.
— Мне нужно подумать, — наконец сказал он.
— Думай. Но не слишком долго.
Она встала и пошла в спальню собираться на работу. Сегодня был день в офисе, и она была этому рада. Нужно было выбраться из этих стен, подышать другим воздухом.
Вечером Миша позвонил матери. Катя слышала обрывки разговора из соседней комнаты.
— Мама, нам нужно поговорить о границах... Нет, это не Катя меня настроила... Мама, пожалуйста, выслушай...
Потом были крики. Потом плач. Потом угрозы. Раиса Петровна использовала весь свой арсенал: и сердечный приступ, который случится из-за неблагодарного сына, и проклятия, и обещания лишить наследства.
Миша выдержал. Катя не знала, чего ему это стоило, но он выдержал. Когда он вышел из комнаты, лицо его было серым, руки дрожали.
— Я сказал ей, — хрипло произнёс он. — Она... она очень злится.
— Я знаю.
— Она сказала, что ты меня зомбировала.
— А ты что думаешь?
Миша посмотрел на неё долгим, усталым взглядом.
— Я думаю, что она всю жизнь решала за меня. Какую школу выбрать, в какой институт поступить, на ком жениться. Она была против тебя с самого начала, ты знаешь?
Катя кивнула. Она знала.
— Но я выбрал тебя. Вопреки её желанию. И сейчас я снова выбираю тебя.
Он подошёл и обнял её. Крепко, отчаянно, как человек, который только что отрёкся от части своего прошлого.
— Будет трудно, — прошептала Катя ему в плечо.
— Знаю. Но мы справимся.
Прошёл месяц. Раиса Петровна не звонила. Не приходила. Полное молчание — её последнее оружие. Она ждала, что сын не выдержит и приползёт обратно.
Миша скучал. Катя видела это по его глазам, когда он смотрел на семейные фотографии. Но он держался. Он начал готовить по выходным, потому что понял: домашняя еда — это не женская обязанность, а общая радость. Он стал больше разговаривать, делиться мыслями о работе, о планах, о страхах.
Через два месяца Раиса Петровна сдалась первой. Позвонила, голос дрожал.
— Миша, я соскучилась.
— Я тоже, мама.
— Можно я приеду? В кафе, как ты хотел?
Они встретились втроём. Нейтральная территория, как и договаривались. Раиса Петровна была непривычно тихой. Она смотрела на Катю с плохо скрываемой неприязнью, но держала себя в руках.
— Я не согласна с вашими методами, — сказала она в конце встречи. — Но я хочу видеть сына. И... будущих внуков, если они когда-нибудь появятся.
Это было не извинение. Даже не признание вины. Просто констатация факта: она проиграла этот раунд.
— Мы будем рады видеть вас, — ответила Катя. — На наших условиях.
Раиса Петровна поджала губы, но кивнула.
Война не закончилась. Катя понимала это. Будут ещё провокации, попытки вернуть контроль, манипуляции. Но теперь у них с Мишей была защита — общий фронт, который они выстроили вместе.
По дороге домой Миша взял её за руку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что не сдалась. За то, что заставила меня повзрослеть.
Катя улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, всем сердцем.
— Это была командная работа.
Они шли по вечернему городу, и Катя думала о том, что семья — это не кровные узы и не штамп в паспорте. Семья — это люди, которые выбирают друг друга каждый день. Вопреки обстоятельствам, вопреки давлению, вопреки тем, кто пытается их разлучить.
Раиса Петровна никогда не станет идеальной свекровью. Но она больше не хозяйка в их доме. А это уже победа.