Когда это всё начиналось, то я представлял красивую картину: посты каждый день, просмотры, прочтения, ведь эти посты были короткими. Но по факту всё было также, как и до этого, когда я посты не выкладывал. Но спустя немного времени появились трудности и в голове возникла другая картина. То есть, не смогу закончить, или попишу одну неделю, потом пробел в несколько дней и снова писать, так до победного. Но теперь я стал видеть ещё более яснее конец. Последний пост для вас будет в понедельник утром, если ничего этому не помешает, а для меня в воскресенье вечером. Но это я захожу чуть вперёд.
А ведь трудности есть. Пусть еле заметные, так сразу и не приметишь их, но есть. Например, для 3 тем из 4 я примерно составил идею, что там расписать. Так что буду надеяться что и для последнего поста будет готова идея и сроки будут сданы вовремя. А теперь заставка, вжух, всё, я убежал
«Сцена у камина»
(хотя я бы лучше сказал «возле»)
Анатолий Барьянов, 21 год
По комнате раздался звонкие щелчки вращения металлического барабана револьвера. После чего этого холодный ствол был приставлен к моему виску. Раз, курок щёлкнул, а барабан проыертелся на одно деление. Два, всё тот же удар курка, полностью схожий с первым. Третий, четвёртый. Было осуществлено два нажатия почти сразу. С каждым новым нажатием и со старым звуком ствол пистолета всё сильнее и сильнее давил мне на висок, словно желания вонзиться, подобно ножу, и продырявить мне голову. Пятый, никаких изменений, всё тоже самое. Только лишь от этого, очередного металлического щелчка, голова заболела ещё сильнее.
Револьвер был ничем не примечательным, никаких гравировки и всего подобного. Отец приобрёл его не сильно легальным путём, поэтому оружие само по себе было потёртым. Стандартный, шестизарядный.
Шестой. Моя рука бессильно опустилась вниз, а затылок ударился об стену, запрокидывая голову назад. Протяжный вздох перемешался со звуком упавшего пистолета на пол. Мои пальцы были больше не в силах держать его, да и толку в нём не было никакого для меня.
Если так подумать, то этот пистолет достался мне в наследство. Вот только пули к нему никто давать мне не собирался. Но, возможно, и к лучшему.
Резким движением обе мои ладони закрыли мне лицо, а пальцы напряглись и, словно скобы, вцепились в мою голову. Это смогло заглушить протяжный вой, что я издал. Под его действием всё моё тело скорчилось, пока я, будучи сидя на полу, не согнулся до такой степени, что согнуться ещё сильнее мне помешал пол и уперевшаяся голова в него. Плечи содрогались от каждого вздоха, который был у меня коротким и частым.
От такой позы спина стала тихонько ныть от боли, призывая меня изменить осанку. Пришлось перекатиться набок. Руки стали отлипать от моего лица. Одна вытянулась по полу, ладонью отдаляясь от меня, а вторая лишь опустилась чуть ниже, застыв на моей шее. Дыхание стало медленным и протяжным, вдохи давались очень тяжело, в горле неистово пересохло.
Но никакая потребность, будь то в питье или питании, не могла заставить меня хоть что-то сделать. За прошлые дни я потратил сил больше, чем у меня могло иметься. Тело работало на износ и в ущерб себе, а теперь приходилось расплачиваться за всё это.
Провалялся в таком положении я очень долго, без каких-либо эмоций и мыслей. Лишь спустя время ко мне начали возвращаться представления того, кто я, где я находился и что со мной происходило.
Каждая часть меня при малейшей попытке пошевелиться кричала о боли. Вставая на колени и опираясь на передние руки, я дрожал. Даже со стороны можно было увидеть это на моих руках. Дрожь была сильнее, чем у пьяного в хлам человека. Собственно, таким я себя и ощущал. Апатия охватила меня с головой. Если бы дом в этот момент погрузился в огонь, то даже страх не был бы в силах пробудить во мне инстинкт самосохранения и поднять с полу, чтобы я мог убежать.
При попытке подняться рука согнулась в локте, и я завалился на бок. Ладонь этой руки вцепилась в моё лицо, словно стараясь сорвать его с меня.
Глухой кашель отдавался по всей спине, отчего я слегка подпрыгивал. Но приступ продлился недолго.
Снова постаравшись подняться, я смог, борясь с тысячами уголков, что вонзались мне под кожу, встать на ноги. Вместе с кратковременной потерей ориентации эта боль вызвала у меня тошноту. И если бы не тот факт, что я долгое время уже ничего не ел, то мой бы желудок, и без того пустой, был бы тут же опустошён, запачкав себе ноги.
Отвоевав у головокружения своё право на передвижение, я смог добраться до отцовского письменного стола, что успел покрыться тонким слоем пыли. Он не был заметен глазом, но стоило провести по поверхности рукой, как на ней собиралась вся пыль.
Он не был завален бумагой, как всегда. Всё было разложено по стопкам, видно было, что отец заранее готовился и что хотел привести всё в порядок перед своим концом.
Я резко расправил руку, ударяя тыльной стороной ладони по этой стопке папок и бумаг. Листки взлетели в воздух и зашуршали, а папки издали глухой глоток, упав со стола. Я не мог смириться с той мыслью, что он заранее всё знал, мог подготовиться. Но несмотря на это, он поступил так халатно. То, чем он руководствовался тогда, какие мысли посещали его голову, я не мог знать, но и знать не желал. Ведь боялся, что найдётся оправдание его смерти, которую я принимать не хотел, даже после всего того, что успело со мной произойти.
Больше не было никого, только лишь я, в этой большой и пустой квартире. Ворча себе под нос всё, что только можно было, проклиная всё сущее, я тихо опустил голову на стол. Несколько капель упало на пыльную поверхность, оставляя заметные пятна.
Было понятно, что стоит брать себя в руки и как-то собраться с мыслями, ведь полностью находиться в этом состоянии я не мог физически. Игнорируя базовые потребности, я рисковал умереть ещё более бесславной смертью, чем, по моему мнению, мой отец. Так что пришлось собираться с силами. Откинувшись назад, на спинку стула, моя грудь плавно поднималась и опускалась с глубокими вздохами. Приподнимая руку, поднося её к лицу и смотря на мои пальцы, я по-прежнему наблюдал их дрожание, пусть и не такое заметное, как и до этого.
Пальцы сжались в кулак. Ножки стула проехали по полу, издав протяжный корябующий звук, стоило мне немного привстать и оттолкнуться руками от стола, дабы встать.
Выпрямившись всем телом, я осматривал комнату, после чего принялся обходить стол. Листы бумаги уже лежали спокойно на полу вместе с папками. В них была небольшая отчётность и договора о выполнении работ, где одна сторона, отец, обязуется выполнить данное поручение, а вторая, выдающая его, обязалась уплатить назначенную сумму по окончанию работы.
Наклонив голову чуть левее, я посмотрел на металлическое сетчатое ведёрко, которое раньше скапливало в себе бумажный мусор. И оно сейчас было пусто. Даже здесь отец решил навести порядок. От этой мелькнувшей мысли было желание пнуть это ведро, но мне удалось удержать свою ногу. Всё, что я мог, так это лишь пристально всматриваться в это ведро.
Подойдя к шкафу, я полазил по полкам и нашёл бутылку с коньяком. В нём было меньше половины, где-то треть от содержимого. Открыв крышку, я сделал пару глотков, после чего поставил бутылку на стол. Через плечо я лицезрел созданный беспорядок. И понимая, что мёртвым, кто бы что ни говорил, глубоко наплевать на живых и что происходит с этими живыми, я ощутил какой-то укор за свои действия. В голове мелькнула мысль, что нарушая порядок, который навёл тут отец, я оскорбляю его. Не напрямую, но всё же.
Присев рядом с разбросанными листками, я принялся неспеша всё собирать. Но вместо того, чтобы складывать их на столе, они в моих руках приобретали формулу близкую к шару. После чего почти сразу по душе летели в корзину. Тем самым, глупым и ребяческим способом, я хотел отвлечь себя от моего состояния, хоть как-то расслабиться и привести мысли в порядок. Папки же, вместо того, чтобы последовать за бумагой, метались как летающие тарелки, с хлопками приземляясь на стол.
Всё это продолжилось до тех пор, пока я не привёл комнату почти в тот же порядок, в котором я её и застал. Разница была лишь в том, что стопка уменьшилась в размере, и там теперь были лишь папки. А мусорное ведро было почти полностью полное.
Взяв оставленную бутылку, я снова сделал пару глотков, вытерев губы об предплечье моей руки. Всё это помогло мне хоть на сколько-то успокоиться, но скорбь сменилась лишь депрессивным настроением и некоторой безразличностью. Руки сами стали шариться по полкам и шкафчикам стола, пока не нашли небольшой коробок спичек. Часто закуривая у себя за столом, у него не могло не быть тут зажигалки. Но иногда он ею пренебрегал и пользовался обычными спичками. Взяв их, я вышел из-за стола, сделав один глоток.
Проходя мимо ведёрка, я вылил всё оставшееся бутылки на клочки скомканной бумаги внутри. Затем лёгким движением эта бутылка отправилась в сторону, со звоном скользя по полу и звеня.
Открыв коробок, я достал одну спичку и зажёг её, после чего она упала в ведро. Пламя тут же вспыхнуло и полностью охватило бумагу, пропитанную хорошим розжигом.
Выравняв ведро носком своей ноги, так чтобы оно было напротив меня, я уселся у стены напротив. Прислоняясь к ней и медленно сползая, а заодно и любуясь огнём. Но долго не выйдет. Всё же тут лишь бумага, а значит, она с лёгкостью и очень быстро сгорит. Замерев, не имея ни единой возможности на то, чтобы пошевелиться, мои глаза, как заворожённые, глядели на это пламя. Как оно достигло своего пика, а затем начало медленно и уверенно сходить на нет. Приближаясь всё ближе и ближе к тому, чтобы полностью потухнуть и оставить лишь пепел и какие-то еле заметные и кое-как уцелевшие клочки обугленной бумаги. Пусть на них и останется хоть какой текст, но он не будет иметь никакого смысла и ни для кого