Мы ссорились с мужем в дорогом ресторане. Тот, где интерьер серый, порции микроскопические, а официанты смотрят сквозь вас. Он, красный от гнева и дорогого вина, ткнул пальцем в мою тарелку с деконструированным борщом: «И за что мы платим такие деньги? За пену из свёклы и крисп из сала?» Я смотрела на эту геометрически выверенную, холодную абстракцию и думала о бабушкиной кухне. Не о бабушке, а именно о кухне. О том, как в детстве я забиралась на табурет и читала вслух «Тараса Бульбу», пока она, приговаривая, солила бульон. А когда доходила до места, где Андрий отрекается от отца ради прекрасной полячки, на страницы падали её слёзы. Или луковая влага? Не важно. Именно в тот миг я поняла, что настоящий борщ можно сварить только пропустив историю через собственное сердце, как через мясорубку.
Она готовила его как симфонию, где у каждой главы был свой вкус. Сначала — наваристый, тёмный, тяжёлый бульон, как первые страницы, знакомящие с Сечью. Потом — яркая, почти похабная свёкла, как описание разгульного казачьего быта. Острый перец и лавровый лист — как внезапные удары сабли. А в конце, когда в уже готовый борщ она вливала ложку парного сала с чесноком, это был тот самый финал. Трагический, пронзительный, очищающий. Запах стоял такой, что казалось, вот-вот из тумана над кастрюлей проступят усы Тараса и он произнесёт: «Я тебя породил, я тебя и убью». Она кормила нас не супом, а целой эпопеей. И после такой тарелки мир казался проще, а правда — жирнее и осязаемее.
Консервированные персики «Поющие в терновнике»
Потом был другой опыт. Лето на даче, томление, скука. Я открыла роман Колин Маккалоу «Поющие в терновнике». И где-то на середине, когда судьба Мэгги Клери уже не давала спать, я наткнулась на сцену, где она готовит для Ральфа консервированные персики. Описание было настолько чувственным — липкий сладкий сироп, бархатистая кожица фрукта, жара австралийской кухни — что я вскочила и помчалась в погреб. Нашла банку с прошлогодними персиками, откупорила, съела над раковиной, сок капал на страницы. И в тот момент вкус из книжного стал моим. Я не читала, я жила внутри этого романа. С тех пор я уверена: великая литература должна быть не только в голове, но и на языке, на пальцах, в запахе дома.
А что с кино? Тут всё иначе. Литература требует вдумчивого пережёвывания, как тот же борщ. Кино — это часто фаст-фуд. Яркий, быстрый, запоминающийся. Но есть режиссёры-повара, которые умеют создавать «съедобные» сцены, становящиеся культовыми.
«Криминальное чтиво»: чизбургер с шампанским
Помните ту самую сцену с чизбургером? Винсент Вега (Джон Траволта) везёт жену босса, Мию (Ума Турман), в ресторан 50-х годов Jack Rabbit Slim's. Он заказывает «гамбургер с жареной картошкой», а она — коктейль за пять долларов и чизбургер. Диалог крутится вокруг мелочей: почему в Голландии майонез подают к картошке фри, как правильно делать коктейль. Но это не просто болтовня. Весь Тарантино упивается этой бытовой, почти идиотической деталью на фоне криминального сюжета. Чизбургер становится символом нормальности, которой лишены эти люди. Позже, когда Мия чуть не умрёт от передозировки, Винсент вонзает ей в сердце шприц с адреналином, и она приходит в себя с диким воплем. А после, уже дома, они молча сидят, и он соглашается просто уйти. Между ними теперь — общая тайна, страшнее любой интимной близости. И эту тайну скрепил тот самый глупый, холодный чизбургер из пафосного ресторана.
Я пробовала воссоздать этот бутерброд дома. Купила правильную говядину, бриоши, дымный сыр чеддер. Но получилось просто вкусно. Не хватало атмосферы надвигающейся беды, глупой бравады, электричества опасной связи. Киноеда — это приправа из контекста. Без него — просто еда.
Селёдка под шубой как русская трагедия
У нас же, в России, еда в книгах и фильмах — это почти всегда персонаж. Часто — трагический. Возьмите «Москва слезам не верит» и ту знаменитую сцену в закутке общежития, где Гоша (Алексей Баталов) готовит для Катерины (Вера Алентова) селёдку под шубой. Он делает это с таким сосредоточенным, почти священным трепетом. Режет лук, плачет. Трёт свёклу. Слоит. Это не просто салат. Это — жест капитуляции и любви. Мужчина, которого только что унизили, который стоит на коленях в прямом и первичном смысле, предлагает женщине самое ценное, что у него есть в данных обстоятельствах — свой труд, свои руки, своё умение создавать уют из ничего. Селёдка под шубой в этой сцене перестаёт быть закуской, становясь белым флагом, вышитым свёклой и майонезом.
Я много раз готовила этот салат. Для гостей, для праздников. Но однажды, после тяжелой ссоры с уже тем самым мужем, я встала ночью и пошла на кухню. Не думала, руки делали всё сами: достала селёдку, сварила овощи. Плакала, конечно, над луком. А может, и не только над ним. Когда он утром вышел на кухню и увидел салатник, накрытый тарелкой, а меня — спящую за столом, он просто сел рядом и взял мою руку. Ни слова. Всё было сказано этим слоёным, тихим чудом в миске.
Что мы ищем в тарелке с супом?
Так зачем мы ищем отголоски книг и фильмов в еде? Мне кажется, это попытка сделать искусство осязаемым. Прочитать роман — это одно. А пропустить его через вкусовые рецепторы — совсем другое. Это даёт иллюзию, что мы не просто наблюдатели, мы — соучастники. Мы можем почувствовать холодок страха, как Винсент Вега от укуса чизбургера. Или грусть Мэгги Клери в сладости персикового сиропа. Или ту праведную, простую силу Тараса Бульбы в жирном куске мяса из борща.
Еда без истории — это топливо. История без вкуса и запаха — абстракция. А когда они встречаются, рождается магия. Магия, которую можно не только прочувствовать, но и съесть. Запросить у жизни второй шанс, как Винсент с Мией, или выстоять в любых бурях, как бабушка с её вечным кастрюлем на плите.
А у вас есть такое «книжное» или «киношное» блюдо? Такое, от одного запаха или вида которого в памяти всплывает целый мир, диалоги, лица? Или, может, вы считаете, что навязывать еде высокие смыслы — это глупость, и борщ должен быть просто борщом?