18 января 1898 года родился поэт Александр Безыменский, большинство стихотворений которого умерло при его жизни. О нем вспоминает журналист Лев Сидоровский.
Это было в 1969-м. Оказавшись в Москве, я пришёл на старинную улицу под названием Палиха, в дом под тремя могучими тополями. Старушка в подъезде показала, где живёт Безыменский. Он был мне нужен как очень давний автор ленинградской «Смены», которая тогда готовилась к своему полувековому юбилею. А потом старушка вдруг вздохнула:
– Были два друга, Саша Безыменский и Ося Уткин. Оси уже нет...
Под впечатлением этой фразы я и встретился с хозяином:
– Александр Ильич, вы очень дружили с Уткиным?
– И дружили, и ссорились. В последний раз повздорили перед войной. Потом, в сорок третьем, на фронте вдруг узнаю, что Уткин ранен, оторвало на руке пальцы: «На какой?» – спрашиваю. Говорят: «На правой». Я как закричу на весь блиндаж: «Хорошо!» Все прямо остолбенели. А я ору: «Хорошо, что на правой, ведь Уткин левша!»
Глянул на меня:
– И то, что вы – не стиляга, тоже хорошо. Думаете, у нас не было стиляг? Были. Например, «клёшники», которые, подражая морякам, носили брюки «шире Мексиканского залива», как сказал Маяковский. Были и другие, которые чистое бельё считали буржуазным предрассудком. Волосы нечёсаны, на рубахе – отпечаток меню за неделю. Мол, так и полагается пролетарскому революционеру. Имели мы своих франтов и франтих. Случались и свои бытовые перехлёсты: танцевать запрещалось, галстук – буржуазное разложение; косы – буржуазные излишества.
Наконец, хозяин кабинета – грузный, седой, взъерошенный, в махровом халате – плотно устроился за необъятным письменным столом, который с трёх сторон от пола до потолка обступали книжные полки. Но был здесь и другой Безыменский: черноголовый, щёгольские усики, портупея, – на снимке, которому более полувека. Именно в тот день, он получил документ:
«Настоящее удостоверение выдано члену Исполнительного комитета Петергофского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов тов. Александру Безыменскому в том, что он назначен военным комиссаром на станцию Старый Петергоф, что подписью и приложением печати удостоверяется».
И потом целых два часа Александр Ильич рассказывал мне про свою комсомольскую юность, о чём я, естественно, поведал читателям «Смены».
А во время его монолога невольно вспоминал юность свою, даже ещё отрочество, Иркутск и спектакль по Фадееву нашего драмтеатра «Молодая гвардия» (там, кстати, будущий великий комедиограф Леонид Гайдай выступал в образе Ивана Земнухова), который был весь пронизан знаменитой песней:
«Вперёд, заре навстречу,
Товарищи в борьбе!
Штыками и картечью
Проложим путь себе.
Смелей вперёд, и твёрже шаг,
И выше юношеский стяг!
Мы – молодая гвардия
Рабочих и крестьян!
Мы – молодая гвардия
Рабочих и крестьян!»
Ведь слова этого гимна комсомолии написал этот самый Безыменский.
***
Как заметил один мой коллега, Безыменский принадлежал к плеяде тех, на миг громких стихотворцев, которые ставили сиюминутность выше вечности; тематику выше стиля; могли даже на горло собственной песни наступить (не бог весть какая ценность эта песня) «ради светлого будущего»: Жаров, Герасимов, Казин. А ведь некогда их имена противопоставляли Есенину, Маяковскому, не говоря об Ахматовой и Пастернаке.
Настоящая фамилия Безыменского была Гершанович, и в РСДРП (б) он успел вступить ещё до революции, совсем мальчишкой. Участвовал в Октябрьском вооружённом восстании в Петрограде. Стал одним из первых комсомольцев. Именно с комсомольской организацией связал себя крепче некуда. «Перетолмаченная» им с немецкого песня «Молодая гвардия» – та самая! – была неофициальным гимном комсомола.
В 1926-м, на очередном съезде ВЛКСМ, Безыменского избрали «почётным комсомольцем», и он этому радовался, словно сие звание могло продлить шальную молодость. Рифмованно воскликнул:
«Я буду сед, но комсомольцем
останусь, юный, навсегда!».
Эти строчки потом отозвались весьма популярной эпиграммой: «Волосы дыбом. Зубы торчком. Старый дурак с комсомольским значком».
Тематика произведений была соответствующей, достаточно привести названия. Поэмы «Владимир Ильич Ленин» и «Феликс» с шокирующим зачином: «Сынуля, хочешь знать, чем был товарищ Феликс?». Тридцать с гаком лет писавшаяся поэма «Трагедийная ночь», посвященная строительству Днепрогэса. Ну и куда уж без поэмы «Комсомолия».
Нельзя сказать, чтобы стихи Безыменского совсем уж плохи, вовсе нет. Там и ритмика попадается обаятельная и вера в проговариваемое видна. Другое дело, что писал много, и не мог определить, что в его творчестве хорошо, а что, может быть, и не очень. Сплошь и рядом мелькали строчки – хоть святых выноси. Например: «Отец у Ленина – машины, а мать у Ленина – поля». Кроме того, в стремлении ответить даже на явно ложные вызовы времени, договаривался до печальных строк, которые смыть очень трудно:
«Расеюшка-Русь, повторяю я снова,
Чтоб слова такого не вымолвить век.
Расеюшка-Русь, распроклятое слово
Трехполья, болот и мертвеющих рек».
Ну а ещё не мог верно определить своё место поэта в рабочем строю, которое казалось ему очень высоким. Беззастенчиво ставил себя на одну доску с Есениным и Маяковским. Характерно, кстати, и удивительно, что вся прилезшая в поэзию рабочая братия чистила себя под Маяковским и Есениным, старательно не замечая истинного своего батьку – Демьяна Бедного.
Конечно, в двадцатые охмурённый славой юнец, книги которого разлетались стотысячными тиражами, мог искренно насчёт себя заблуждаться, но и в пятидесятые упорно отводил себе место на пьедестале рядом с гениями.
Встречу с Есениным он вспомнил рифмованно, воскликнув в зачине:
«Серёжа! Дорогой ты мой!
Со мной выходишь ты на сечу?»
Дальше так же анекдотично:
«В двадцать четвёртом, вечерком,
У очень пылкого грузина
Сидел ты, милый, за столом,
А на столе стояли вина».
Всё заканчивается добродушно-идиотическим советом:
«В тебе, Серёжа, сплетены
ко мне боязнь, любовь и ругань.
У сердца подтяни штаны –
и будешь комсомолу другом».
И всё же своё место в поэзии двадцатых, по крайней мере, у Безыменского имелось. Никуда не деть миллиона экземпляров его стихотворных сборников, вышедших за десятилетие. И Маяковский полемизировал с Безыменским искренно, а, значит, считал его в поэзии хоть какой-то величиной. Так, в 1924-м сочинил обращённое к памятнику Пушкина стихотворение «Юбилейное», где раздал подзатыльники неугодным ему литературным собратьям. Особливо досталось Есенину, но и Безыменскому прилетело:
«Надо,
чтоб поэт
и в жизни был мастак.
Мы крепки,
как спирт в полтавском штофе.
Ну, а что вот Безыменский?!
Так…
ничего…
морковный кофе».
Не забывал поэт лидера комсомольцев и в публичных диспутах:
– Как я отношусь к Безыменскому? Очень хорошо. Только вот недавно он плохое стихотворение написал. Там у него рифмуется «серп» – «свисток» и «молоток». Разве можно так писать? А если бы у вас там рифмовалась «пушка», так вы бы написали «серп и молотушка?
Осталась в истории литературы и эпиграмма Маяковского на Безыменского:
«Уберите от меня
Этого бородатого комсомольца!
Десять лет в хвосте семеня,
Он на меня
то неистово молится,
то неистово плюёт на меня!»
Большого шороха наделала поэтическая драма Безыменского «Выстрел», поставленная Мейерхольдом. Она была направлена непосредственно против «Дней Турбиных» Булгакова, клеймя белое офицерство. Разгорелась полемика, на Безыменского посыпались обвинения в «мелкобуржуазности». Привыкший к славословью парень обратился с письмом к Сталину. В письме автор признаётся: мол, сам не понимает, что вышло из-под пера его, допуская, будто в творческом запале сыграл на руку контрреволюционным силам. Сталин успокоил Безыменского: мол, «Выстрел» можно считать образцом революционного пролетарского искусства настоящего времени.
Сия оценка заставила взбудоражиться и Маяковского. Если до этого он пустил в свет новую эпиграмму против Безыменского:
«Трехчасовой унылый «Выстрел»
конец несчастного убыстрил»,
то после сталинского вердикта вмиг переобулся. В интервью «Комсомольской правде» заявил, что «Выстрел» противостоит морю театральной пошлости.
В тридцатые годы вокруг Безыменского начало сжиматься кольцо. Основная его вина лежала в контакте с Троцким, который написал предисловие к сборнику Безыменского «Как пахнет жизнь» (1924) с посылом: «Из всех наших поэтов, писавших о революции, по поводу революции, Безыменский наиболее органически к ней подходит, ибо он от её плоти, сын революции, Октябревич».
Безыменский поддерживал «Новый курс» Троцкого, назвал в честь политика сына Львом.
Когда в 1937-м его всё-таки неожиданно исключили из партии, в «Литературной газете» появилось объяснение: «А. Безыменский был активным троцкистом ещё в 1923 году, отражал троцкистские настроения не только в этот период, но и в последующие годы». Через несколько месяцев восстановили, но в литературе его восстановить оказалось, понятное дело, невозможно.
Уже в 1930-е, когда поэзия усложнилась, когда пришли Смеляков, Твардовский, Симонов, отвечавшие на вызовы времени не так лобово, как Безыменский, наш герой сделался анахронизмом. В 1939-м Сталин лично вычеркнул его из списка представленных к награде писателей...
Что же осталось от «томов партийных книжек» Безыменского?
Шостакович написал на его стихи Вторую Симфонию. Ещё Александру Ильичу принадлежит русский текст песни «Всё хорошо, прекрасная маркиза!», которую так трогательно пел Утёсов с дочкой. Да и просто хорошие стихи у него очень редко, но всё же попадались. Вот, например, «Я брал Париж»:
«Я брал Париж! Я. Кровный сын России.
Я – Красной Армии солдат.
Поля войны – свидетели прямые –
Перед веками это подтвердят.
Я брал Париж. И в этом нету чуда!
Его твердыни были мне сданы!
Я брал Париж издалека. Отсюда.
На всех фронтах родной моей страны.
Нигде б
никто
не вынес то, что было!
Мечом священным яростно рубя,
Весь, весь напор безумной вражьей силы
Я принимал
три года
на себя.
Спасли весь мир знамёна русской славы!
На запад пяля мёртвые белки,
Успели сгнить от Волги до Варшавы
Фашистских армий лучшие полки.
Ряды врагов редели на Ла-Манше.
От стен Парижа снятые войска
Пришли сюда
сменить убитых раньше,
Чтоб пасть самим от русского штыка.
Тех, кто ушёл,
никем не заменили,
А тех, кто пал,
ничем не воскресишь!
Так, не пройдя по Франции ни мили,
Я проложил
дорогу на Париж.
Я отворял парижские заставы
В боях за Днепр, за Яссы, Измаил.
Я в Монпарнас
вторгался у Митавы,
Я в Пантеон
из Жешува входил.
Я шёл вперед сквозь битвы грохот адов,
И мой удар во фронт фашистских орд,
Мой грозный шаг
и гул моих снарядов
Преображали Пляс-де-ля-Конкорд!
И тем я горд,
что в годы грозовые
Мы золотую Францию спасли,
Что брал Париж любой солдат России,
Как честный рыцарь счастья всей земли.
Во все века грядущей светлой жизни,
Когда об этих днях заговоришь,
Могу сказать я
миру и отчизне:
– Я брал Париж!»
***
Только под конец разговора Безыменский после моего напоминания поведал, как в самом начале двадцатых сотрудничал с питерской «Сменой», И тут же сочинил обращение к её нынешним читателям, которое завершил такими барабанными виршами в честь «золотой» юбилярши:
«Чтоб были лучшими на свете
Твои любые номера,
Ты, «Смена», слабое в газете
Бери на острие пера!
Плохое качество работы
Не принесёт тебе добра.
Любых отделов недочёты
Бери на острие пера!
На полосе любая «штука»
Будь интересна и остра.
Всю тягомотину и скуку
Бери на острие пера!
Должна всё время быть газета
Сегодня лучше, чем вчера…
О, «Смена»! Ты борись за это
Могучим острием пера!»
Прощаясь, признался, что, конечно, гордится тем, что главная его песня давно живёт самостоятельной жизнью: «Вот и Фадеев, приведя её в романе в качестве эпиграфа, подписал: «Песня молодёжи». Одна из величайших радостей писателя, когда песня теряет его имя и становится песней всех».
Старый дом покидал я с невольной грустью. И три тополя на Палихе мне вослед чуть покачивали ветвями. По дороге к станции метро «Новослободская», у тумбы с афишей фильма «Три тополя на Плющихе», который как раз в ту пору царствовал на всех экранах, шаг невольно замедлил и расхохотался.
Автор: Лев Сидоровский, Иркутск - Петербург
Возрастное ограничение: 16+