"Люди сами себя не научат".
Пустыня сменилась холмистой местностью, где воздух дрожал, словно над раскалённым металлом. Дон Хуан остановился и, не говоря ни слова, поднял с земли сухой, прямой прутик.
— Сегодня, — сказал он, — мы не будем путешествовать вдаль. Мы пустимся в глубину.
Он очертил прутиком на плоском камне длинную горизонтальную линию.
— Это шкала. Отсюда… — он ткнул в левый конец, — …и до сюда. — ткнул в правый. — Всё, что есть. Двадцать один шаг.
Я смотрел, ничего не понимая. Хенаро, устроившийся поодаль, жевал стебелёк и подмигивал камням.
— А теперь смотри, — дон Хуан поставил на линию три маленьких камушка, так, чтобы они касались друг друга. — Это — одно существо. Одно-мерное. Всё, что оно знает — это точка, в которой стоит. Вперёд, назад. Всё его бытие — эта линия. Для него мир — это скучный, неумолимый путь. Оно даже не подозревает, что есть «вверх» или «вниз».
Потом он взял три других камушка и сложил их в мелкую пирамидку — два внизу, один сверху. Поставил эту пирамидку рядом с линией, но чуть выше.
— А это — существо двумерное. Оно знает уже не только линию, но и плоскость. Может ходить вперёд-назад, вправо-влево. Для первого, одномерного, действия второго будут выглядеть как чудеса: оно то исчезает (сходит с линии), то появляется вновь (возвращается на неё). Второе будет казаться первому богом или дьяволом. Но на самом деле оно просто… шире.
Я почувствовал лёгкий зуд в затылке. Он следил за прутиком.
— Мы с тобой, — дон Хуан поставил на камень чёткий, почти правильный маленький каменный кубик из трёх камешков в высоту, — в потенциале — вот такие. Трёхмерные. Мы знаем длину, ширину, высоту. Мы можем обойти этот кубик вокруг. Для нас мир — это объём.
Он поднял взгляд на меня. Его глаза были тёмными и неподвижными.
— Но это — лишь потенциал. Подавляющее большинство людей живут, как вот это. — Он разобрал кубик и швырнул два верхних камешка прочь. Остался один, лежащий на плоскости. — Они используют своё трёхмерное тело, но осознают себя и мир — плоскими. Они двигаются лишь по плоскости привычек, страхов, социальных договоров. Высота, третье измерение — для них абстракция, философия, блажь. Они — димеры (двумерны) в теле тримера (трехмерных). Ты, в своих лучших (и самых тяжёлых) моментах — вот этот. — Он поставил рядом с одиночным камешком второй. Два камешка, лежащих рядом. — Почти-трёхмерный. Ты уже оторвался от плоскости, но ещё не собрался в куб. Ты на краю.
Внезапно Хенаро вскочил. Он подбежал к камню и, с комической важностью, поставил поверх двух представляющих меня камешков — третий. Получился тот самый маленький куб.
— Так! — воскликнул Хенаро. — А теперь — смотри, червячок!
Он не стал добавлять новые камешки. Вместо этого он взял куб и… как будто «растянул» его в воздухе. Он не двигал руками, но всё его существо, его намерение, создавало иллюзию, будто каменный кубик раздувается, становясь больше, объемнее, захватывая всё больше пространства вокруг себя. От него шла дрожь, волна чего-то неслышимого.
— Это не сдвиг! — прошипел Хенаро, и в его голосе не было привычного безумия, а только сконцентрированная сила. — Это рост! Не бежать по линии! Стать больше! Из кубика — в… вот ЭТО!
Иллюзия лопнула. Камни лежали на месте. Но впечатление осталось. Мне показалось, будто на миг он сам стал меньше пылинки перед чем-то грандиозным.
Дон Хуан кивнул, как будто Хенаро только что прочитал лекцию.
— Именно. Четвёртое, пятое, шестое измерения — это не «где-то там». Это не гиперкубы в космосе. Это качества охвата. Способность воспринимать и действовать сразу в большем числе… фундаментальных направлений. Для тебя сейчас «четвёртое измерение» — это время, да? Поток, в котором ты плывёшь. Для существа, охватывающего четыре измерения, время — такое же пространство для манёвра, как для тебя — обход этого камня. Для него ты — предсказуемый, плоский червь, ползущий по жёсткой колее своей судьбы.
Он снова взял прутик и провёл им над всей своей «конструкцией»: линией, пирамидкой, кубиком.
— Все эти миры существуют здесь и сейчас. Прямо здесь. — Он ткнул прутиком в землю у своих ног. — Одномерный мир скуки и неизбежности. Двумерный мир инстинктов и социальных игр. Трёхмерный мир действия и выбора. Они не слоёный пирог. Они — как матрёшки восприятия. Ты, цепляясь за свою двумерность, видишь только насекомых, растения, животных — существ, чьё сознание тоже в основном плоское. Их ты считаешь «живыми». А остальное… — он махнул прутиком, охватывая холмы, небо, сам воздух, — …остальное для тебя — фон. Декорация. «Неживая природа». Но это не так. Это просто твои братья по разуму, чья мерность для тебя представима. Ты видишь лишь ту их грань, которая соприкасается с твоей маленькой плоскостью. Как видящий только попу слона.
— И он нюхает её! — завопил Хенаро, снова падая в гротеск. — И измеряет! И даёт имена каждой складочке! И думает, что познал слона! Ха!
Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Буквально. Камни, трава, сам дон Хуан — всё казалось теперь тонкой плёнкой, натянутой над бездной иных способов бытия.
— Так… так как же расти? — выдохнул он.
— А для чего, по-твоему, нужно «сновидение»? — спросил дон Хуан. — Это не билет в «другие миры». Это тренажёр. Ты, своим почти-трёхмерным сознанием, учишься «смещаться» по этим измерениям в безопасном режиме. Как ребёнок учится ходить, держась за мебель. Это учит тебя гибкости, показывает ограниченность твоей обычной точки сборки. Но это — не рост. Это — беготня ничтожества, которое только укрепляется в своей ничтожности.
— Рост, — сказал дон Хуан, и его голос стал тихим и режущим, как лезвие, — происходит здесь. В бодрствовании. Когда ты, сталкиваясь с миром, с силой, с абсурдом Хенаро, со своей собственной глупостью —отказываешься объяснять это в рамках своей старой, плоской карты. Ты позволяешь трещине пройти. Ты позволяешь своему восприятию расшириться, чтобы вместить новый парадокс. Каждая такая трещина — это шаг от димера к тримеру. От тримера — к квартимеру. Это и есть «видение».
Хенаро вдруг замолчал. Он сел на корточки и уставился на каменный кубик. Его взгляд был пустым и всепоглощающим одновременно.
— Баланс, — прошептал он, не обращаясь ни к кому. — Когда известного станет столько же, сколько неизвестного… не outside… а inside… тогда ты перестанешь быть червяком. Ты станешь… хозяином в доме.
Дон Хуан бросил прутик. Тот упал на камень с тихим стуком, перечеркнув все линии и фигуры.
— Вся философия, — сказал он, глядя, как пыль медленно оседает на разрушенную диаграмму, — все споры о познаваемости мира — это вопли димеров, пытающихся измерить попу слона, чтобы доказать, что слона не существует. Не мучайся вопросом «что я могу познать?». Спроси себя: «Насколько я должен вырасти сегодня, чтобы перестать быть червяком?».
Он повернулся и стал уходить в сторону холмов. Хенаро, как тень, комично метнулся за ним.
Я остался один перед камнем. На нём лежали беспорядочные камешки и перечёркнутый прутик. Они больше ничего не значили. Они были просто камнями и палкой.
Но мир вокруг… мир вокруг теперь звучал иначе. В шелесте травы слышался не просто ветер, а перекличка мерностей. В плотности воздуха чувствовалось давление иных способов существования. Я стоял не в пустыне. Я стоял в точке пересечения бесчисленных, невидимых ему миров. И от меня зависело одно: остаться плоским следом на пыльной плоскости или собрать себя во что-то большее.
Я сделал глубокий вдох. Вопрос, который встал передо мной, был неудобным, колючим и слишком большим для моего старого «я». Но он уже начал прорастать. Трещина пошла. И я вспомнил на первый взгляд непримечательный день своей жизни.
Тот день в Лос-Анджелесе начался с тумана. Не с морского, а с того, липкого, что стелется от выхлопов машин и человеческого безразличия. Я шёл по бульвару, зажатый между стеклянными громадами, и чувствовал себя насекомым, заблудившимся в улье из хрома и бетона.
Дон Хуан говорил, что повышенное осознание — это не экстаз, а бремя. Сейчас я понял, что он имел в виду. Это было не видение энергии — а видение структуры. Структуры себя.
Внезапно, на перекрёстке, глядя на мигающий «Стойте» и людской поток, меня осенило. Не озарение, а холодный, механический щелчок. Как срабатывает замок.
Мои воспоминания, весь этот ворох впечатлений от детства до этой самой секунды — они не были линейной лентой. Они были ячейками. Дискретными, законченными сгустками опыта. Я с жуткой, математической ясностью, «увидел» их число. Тысячи каркасных ячеек, из которых сложен Кастанеда. Рождение в Кахамарке. Смерть сестры. Первая книга. Первая встреча с доном Хуаном. Вчерашний разговор с агентом. Мгновение назад — взгляд бродяги с угла.
И я понял ужасную, простую вещь. Целостность себя — это не состояние души. Это техническая задача. Одновременно вспомнить, удержать в фокусе осознания все эти тысячи ячеек. Не как последовательность, а как единый, объёмный паззл, собранный разом. Если бы я смог это сделать, ячейки перестали бы быть разрозненными фрагментами. Они вошли бы в резонанс. Зажглись, как созвездие. И из этой вспышки родилось бы нечто новое — не «я» как история, а «я» как живая, непрерывная геометрия.
Я закрыл глаза, пытаясь хотя бы на миг схватить три, пять, десять ячеек вместе. Голову тут же сдавила стальная удавка тошноты. Это было невозможно для линейного ума. Нужно было иное восприятие. Объёмное.
И тогда я «увидел» это — не в себе, а в людях вокруг. Я открыл глаза.
Человек, ждущий автобус, был не просто усталым мужчиной в помятом пальто. Из него, как из невидимого центра, разворачивалась спираль. Но не плоская, как пружина. Шаровихрь. Объёмная, динамическая структура, сотканная из света его собственных, неосознаваемых им ячеек памяти, желаний, страхов. Она пульсировала, медленно вращалась, простираясь далеко за пределы его физического тела, вшивая его в ткань улицы, города, вечера. Это была его метажизнь. Его истинная, энергетическая форма. Совершенная. Цельная. Безумно сложная и прекрасная.
Я перевёл взгляд. У продавца хот-догов вился свой шаровихрь, переплетаясь с ароматом жареного лука. У женщины с коляской — свой, нежный и тревожный, сплетённый с вихрем её младенца. Каждый человек нёс в себе эту грандиозную, святящуюся архитектуру. Этот неумирающий объёмный след всей своей жизни, уже прожитой и ещё возможной.
И никто из них этого не знал.
Они шаркали ногами, смотрели по сторонам, хмурились. Они чувствовали только сдавленность, усталость, одиночество — тени, отбрасываемые их же собственной, невероятной сложностью. Они бились о стены своих линейных историй, даже не подозревая, что являются хозяевами целых вселенных.
Ко мне подкатила волна сострадания. Не жалости. А со-страдания — совместного страдания от этого чудовищного несоответствия. От того, что они были богами, запертыми в крошечной, тёмной комнате собственного невежества о себе. И дверь не была заперта. Она даже не существовала. Нужно было просто перестать быть плоскими.
Захотелось крикнуть: «Посмотрите! Вы же — живые галактики! Вы — вечны в своей форме прямо сейчас!». Но я знал, что услышат только слова сумасшедшего.
Я стоял посреди потока шаровихрей, и мой собственный, едва намеченный, колыхался от усилия. Целостность была так близка — как решение уравнения из тысяч переменных. Её нужно было «вычислить» осознанием. Собрать. Стать ею.
Я глубоко вдохнул запах бензина и ближайшей кофейни. Грусть не ушла. Но к ней добавилось что-то твёрдое. Не надежда. Обязательство.
И в этот миг по моей спине, от копчика до самого затылка, пробежала волна мурашек. Не от холода и не от эмоции. Это был резкий, безошибочный щелчок. Как тихий разряд. Прикосновение. Безликое, безразличное и абсолютно точное.
Дон Хуан называл это «Дух шевельнул тебя». Не одобрение. Не руководство. Просто отметка. Печать внимания на только что рождённом намерении. Мол, «вижу. Продолжай». Это был не эмоциональный ответ. Это был энергетический факт. Констатация.
Если то что я увидел, видят лишь единицы, то долг этих единиц — не учить, а расти. Вырасти до такого размера, чтобы твой светящийся шаровихрь стал маяком. Не словом, а фактом. Чтобы само твое присутствие в мире стало тем самым «криком», который не звучит, но заставляет другие спирали на миг замереть и почувствовать собственное вращение.
Я повернулся и пошёл дальше, уже не чувствуя себя насекомым. Я чувствовал себя строителем в городе спящих богов. И у меня была работа. Собрать свой паззл. Все пять тысяч штук. До единой.
Все это пронеслось передо мной ровно так, как я это перепрожил – за секунды. Заново испытав телесные «мурашки», я бросился догонять донов.
