Третий раздел Речи Посполитой в 1795 году не был драматическим актом. Это была спокойная, циничная процедура по ликвидации несостоявшегося субъекта международного права. После подавления восстания Костюшко стало окончательно ясно, что польская государственность — не просто слаба, а неуправляема и опасна для соседей своими вспышками сопротивления. Три державы — Россия, Пруссия и Австрия — собрались не для дележа добычи, а для того, чтобы стереть с карты источник постоянной нестабильности. Если первые два раздела ещё сохраняли призрачную оболочку польского государства, то третий был его похоронами. Последний король Станислав Август Понятовский отрёкся от престола в Петербурге, в доме, арендованном у русского купца. Это было унизительно символично: монарх, лишившийся страны, живёт на чужой квартире.
Итоги раздела были предопределены логикой предыдущих двадцати лет. Каждая из держав забрала себе то, что считала стратегически важным или компенсационно справедливым. Россия, как сильнейший участник раздела и главный подавитель восстания, получила самую крупную долю: Западную Белоруссию, Литву (с Вильно и Гродно) и оставшуюся часть Волыни. Это были земли, составлявшие историческое ядро Великого княжества Литовского. Их присоединение завершило процесс, начатый ещё в XV-XVI веках: почти все восточнославянские территории бывшей Киевской Руси теперь находились под одной короной. Для Петербурга это был не просто территориальный рост, а окончательное решение «польского вопроса» в своей сфере влияния путём его физического устранения.
Что получила Россия: новые земли, старые проблемы
Присоединённые территории были пёстрым конгломератом. Здесь жили литовцы, поляки, белорусы, украинцы, евреи. Господствующим сословием была польская и полонизированная шляхта, католическая по вероисповеданию. Для имперской администрации это создавало колоссальные вызовы. Интеграция проводилась жёстко и системно, по отработанной схеме: введение губернского деления, российских законов и судов, подушной подати и рекрутской повинности. Местная шляхта подверглась жёсткой «разборке»: чтобы подтвердить дворянские права, нужно было представить неоспоримые доказательства. Многие, не сумев этого сделать, теряли статус, пополняя ряды мещан или однодворцев.
Особое внимание уделялось ликвидации любых следов польской государственности. Были закрыты все учебные заведения, находившиеся под контролем Эдукационной комиссии (первого в Европе министерства просвещения). В Вильно был основан императорский университет, но уже с русским языком преподавания. Активно проводилась конфискация земель у участников восстания и их передача русским помещикам и генералам. Процесс был болезненным и затяжным, он порождал глухое сопротивление и формировал образ России как силы оккупационной, а не освободительной, что имело долгосрочные последствия.
Исчезновение с карты и рождение мифа
Сам факт исчезновения Польши с карты Европы на 123 года стал событием экстраординарным даже для того циничного века. Это был первый случай, когда три монархии, претендовавшие на звание цивилизованных, просто аннексировали целиком своего соседа, ссылаясь на его «неспособность к самоуправлению». Венский конгресс 1815 года, перекраивая Европу после Наполеона, восстановил Польшу лишь в урезанном виде — как Царство Польское в составе России.
Парадоксально, но Третий раздел, призванный навсегда решить проблему, породил её в новой, более опасной форме. Уничтожение государственности не убило польскую нацию. Напротив, оно стало катализатором формирования современного национального самосознания. Идея борьбы за независимость, мученичества и воскресения стала центральным мифом польского романтизма. Эмигранты и подпольные организации превратили «польский вопрос» в постоянную головную боль для российских императоров.
Таким образом, Третий раздел стал пирровой победой имперской логики. Россия получила обширные территории, закрыла свою западную границу и устранила формального конкурента. Но она приобрела и миллионы нелояльных подданных, очаг перманентного недовольства и моральное обязательство перед Европой, которая хотя и молча согласилась с разделом, но впоследствии никогда не забывала о «польской несправедливости». Это была победа силы над реальностью, но реальность, как это часто бывает, взяла реванш в долгосрочной перспективе. Империя увеличилась в размерах, но стала сложнее, уязвимее и внутренне противоречивее. Смерть Речи Посполитой стала для России не концом истории, а началом долгой и сложной болезни под названием «национальный вопрос».