Желание появилось в темноте. Нееет, не в тот момент, когда кто-то о чём-то подумал, и не тогда, когда мир был к нему готов. Оно родилось глубоко внутри — там, где нет слов, где дыхание ещё не оформилось в смысл.
Оно было крошечным, совсем ребенком. Не мечтой, не планом — лишь ощущением, словно что-то важное вот-вот ускользнёт, если его не заметить.
Луна взяла его на руки. Она не спросила, зачем оно пришло и кем собирается стать. Она просто позволила ему быть. Желание плакало — тихо, без звука, но Луна знала: это не боль, это тоска по жизни, которой ещё нет.
Так началось путешествие маленького Желания.
Почувствовав тепло, Желание захотело, чтобы его полюбили. Оно пришло к Венере —той, что умеет видеть красоту и отражать её в глазах других.
— Посмотри на меня, — попросило Желание.— Подтверди, что я нужно миру.
В Венере Желание сначала было как дома. В первые дни оно чувствовало себя уместным. Его принимали без условий. Ему не нужно было доказывать, что оно красиво, ценно или правильно.
Оно просто было — и этого хватало. Во второй линии оно даже осмелело.
Начало чувствовать: «Меня можно хотеть. Меня можно выбирать. Меня можно любить».
Но затем что-то изменилось. Венера стала зеркалом, в котором Желание вдруг увидело трещину. Оно больше не отражалось. В третьей линии Венеры зеркало стало неровным.
Желание увидело себя через опыт, через прошлые попытки, через «я уже так хотела — и мне было больно». Оно вдруг сжалось. Не потому что исчезло,
а потому что стало сомневаться:
— А вдруг я слишком много хочу? А вдруг за это придется платить?
Венера улыбнулась, но в её улыбке была осторожность.
— Пришло время показать тебя миру, — сказала она. — Но знай: мир увидит не тебя, а то, что он хочет увидеть.
Желание надело маску. Чуть ярче, чуть правильнее, чуть удобнее, чем оно было на самом деле. Его хвалили. Его принимали. Но внутри оно все равно сжималось, словно становилось меньше, чем было.
Оно почувствовало усталость и ушло искать слова. Меркурий встретил его на перекрёстке мыслей. Там, где идеи ещё не стали речью.
— Назовись, — сказал он.— Если ты хочешь жить, тебя должны услышать.
Желание попыталось заговорить, но голос дрожал. Оно не знало, с чего начать. Каждое слово казалось либо слишком громким, либо слишком неуместным.
— Я ещё не готово, — прошептало оно.— У меня нет опоры.
Дальше было испытание на подлинность. Желание обнаружило, что его вынесло сразу в три места — и нигде не оставили опоры.
Оно оказалось в Солнце — в первой линии, в падении, в Меркурии — в первой линии, в падении и в Венере — в пятой линии, тоже в падении
И это был момент, когда Желание впервые подумало, что с ним что-то не так.
В Солнце оно хотело светить, но свет был слишком уязвимым.
Как будто сказать: «Вот я. Вот то, чего я хочу» —значит оголиться при всех.
В Меркурии оно пыталось быть названным,но слова застревали в горле. Каждая фраза звучала либо слишком наивно, либо слишком опасно.
А в Венере, в пятой линии, Желание вдруг почувствовало груз ожиданий. Не своих — чужих. Как будто теперь оно должно спасти, оправдать, соответствовать, стать «правильным желанием».
И оно устало. Очень. На следующий день Венера перевела его в шестую линию —и это было уже падение не от боли, а падение от высоты.
Желание отступило назад. Оно больше не хотело быть красивым. Не хотело быть нужным. Не хотело быть удобным.
Оно смотрело сверху и думало:
— Если меня нельзя прожить честно, лучше я вообще не буду проявляться.
И только когда Венера и Меркурий отпустили его, когда перестали требовать ни любви, ни слов, ни объяснений —Желание осталось один на один с Солнцем. Тихо. Без свидетелей. Без зеркал.
И тогда произошло главное. Оно перестало спрашивать: «Можно ли мне?» и впервые почувствовало: «Я есть».
А когда Марс подхватил ее в свои объятия— оно перестало мечтать и начало дышать телом. В Солнце оно вошло в экзальтацию. Не потому что стало, наконец, идеальным, а потому что стало вновь живым.
И Марс сказал ему:
— Теперь ты можешь двигаться. Без доказательств. Без объяснений. Просто идти туда, где тебе по-настоящему важно быть.
И Желание поняло: все эти падения не были ошибкой. Они были становлением. Но было ещё одно обстоятельство, о котором Желание сначала не знало.
С самого начала — ещё до Луны, Венеры, Меркурия и Солнца —оно уже жило в Плутоне.
Очень глубоко. Так глубоко, что туда не доходят слова, не доходят эмоции, и даже свет Солнца туда проникает лишь как слабое эхо.
Плутон не спрашивал его, чего оно хочет. Он не интересовался формой, не обещал быстрого результата.
Плутон сказал одно:
— Если ты пришло сюда, значит ты пришло надолго.
И Желание поселилось там, в темных слоях времени, где изменения происходят медленно, почти незаметно, но навсегда.
Пока в Луне оно чувствовало, в Венере — искало любовь, в Меркурии — пыталось быть названным, в Солнце — боялось и светило, в Марсе — училось двигаться, в Плутоне оно переписывалось.
Там стирались старые клятвы:
— «Мне нельзя хотеть»
— «Я должна заслужить»
— «Если я проявлюсь, я потеряю всё»
Там отмирали прежние формы желаний —те, что были навязаны страхом, выживанием, чужими ожиданиями.
Плутон предупреждал:
— Не жди быстрых подтверждений. Твоя история — не вспышка. Она — тектонический сдвиг.
Пока другие планеты будут то зажигать Желание, то ронять его в падение, то проверять на прочность —Плутон будет держать его в процессе необратимого взросления.
Два года —это время, когда Желание перестаёт быть фантазией и становится силой, меняющей судьбу.
И однажды, когда Солнце снова встретит его, когда Марс научится идти с ним в одном ритме, когда Венера перестанет требовать, а Меркурий — оправдываться, Желание выйдет из глубины Плутона уже не как вопрос:
«Можно ли?» а как факт: «Это будет, это есть».