Первый раздел Речи Посполитой в 1772 году — это классический пример того, как в политике бесстыдство часто рядится в одежды высшей необходимости. Три соседние монархии — Россия, Пруссия и Австрия — не напали с войной, а попросту отрезали и аннексировали огромные куски территории суверенного государства. Формальным поводом была «восстановленная анархия» и угроза европейскому миру. Реальной причиной — холодный расчёт и понимание, что слабое польское государство не может оказать сопротивления. Для России это стало логичным завершением многолетней политики контроля над Варшавой и первой крупной территориальной приобретением Екатерины II на западе.
Контекстом раздела стала Барская конфедерация — вооружённое восстание польской шляхты против растущего российского влияния и короля Станислава Августа Понятовского, бывшего фаворита Екатерины. Несколько лет партизанской войны показали, что Россия, воюя с конфедератами, может держать Польшу в состоянии хаоса, но не может полностью его подавить. Этот хаос стал удобным предлогом. Прусский король Фридрих II, давно мечтавший соединить свои разрозненные владения за счёт польских земель, предложил Екатерине и австрийской императрице Марии Терезии «успокоить» соседа, разделив его территории. Мария Терезия, по легенде, плакала, но подписала — геополитическую выгоду нельзя было упускать. Екатерина, уже имевшая в Польше доминирующее влияние, согласилась, видя в этом способ легально закрепить свои gains без бесконечной войны.
Сама операция была цинично-бесшумной. В августе 1772 года три державы предъявили сейму и королю ультиматум с требованием согласиться на раздел. Польская армия была деморализована, сопротивляться одновременно трём могущественным соседям было невозможно. Сейм, собравшийся под давлением и с подкупленными депутатами, был вынужден ратифицировать договор. Это был акт не завоевания, а принуждения к самоуничтожению.
Что получила Россия: земли под предлогом защиты
Российская доля была, пожалуй, самой продуманной с идеологической точки зрения. Екатерина II присоединила не этнические польские ядра, а восточные окраины Речи Посполитой: Восточную Белоруссию с городами Гомель, Могилёв, Витебск, и часть Лифляндии (совр. Латвии). Эти территории когда-то входили в состав Древней Руси, что давало Петербургу мощный историко-пропагандистский аргумент. В манифесте присоединение подавалось не как захват, а как «возвращение исконных русских земель» и защита местного православного населения от притеснений католической шляхты. Это была хитрая риторика, делавшая аннексию не грабежом, а почти благородной миссией.
На практике присоединение означало в первую очередь административную унификацию. На новых землях вводилось российское губернское управление, подушная подать и рекрутская повинность. Местная шляхта (в большинстве католическая) должна была доказать свои дворянские права в ходе специальной «разборки», многие её теряли. При этом Екатерина старалась не трогать экономические уклады и даже подтвердила некоторые старые привилегии городов (магдебургское право), чтобы обеспечить лояльность. Главным выигрышем, помимо территории с почти полутора миллионами новых подданных, было стратегическое преимущество: граница отодвинулась далеко на запад, а влияние России в оставшейся части Польши стало абсолютным.
Долгий отголосок короткого акта
Первый раздел был шоком для европейского общественного мнения, но не вызвал реального противодействия. Франция и Англия ограничились дипломатическими нотами. Сам факт, что три монархии действовали сообща, делал любой протест бессмысленным. Для Польши это был смертельный удар по иллюзиям. Страна потеряла около 30% территории и 35% населения. Она не просто ослабла — она показала свою полную беззащитность. Раздел стал ясным сигналом, что её государственность существует лишь по доброй воле соседей.
Но для России это была лишь первая глава. Раздел 1772 года не решил «польский вопрос», а лишь отложил его. Он создал опасный прецедент и аппетит. Непрочность оставшейся Польши и попытки её патриотов провести реформы (Конституция 3 мая 1791 года) привели в итоге ко второму и третьему разделам, стёршим страну с карты. Таким образом, акт 1772 года был не финалом, а стартом процесса, в котором геополитический цинизм возобладал над всеми нормами международного права того времени. Россия, начав как защитник «диссидентов» и гарант порядка, закончила как один из могильщиков польской государственности, получив в награду земли, которые на века определили состав её западных границ и заложили основу будущих сложных национальных вопросов. Это была победа не силы оружия, а силы дипломатического беспринципа, красиво упакованного в обёртку исторической справедливости.