— Человеку свойственно стремиться достигать максимума результата при минимуме трудозатрат

— Человеку свойственно стремиться достигать максимума результата при минимуме трудозатрат. Если Верховный Главнокомандующий требует, чтобы в госуправлении были патриоты и ветераны, значит, все, кто видит себя в госуправлении (уже там или планирует туда запрыгнуть), думают так: «Я патриот? Патриот. Могу я стать ветераном? Конечно, могу. Подписывать бессрочный контракт с Минобороны, рисковать жизнью, наживать себе язву желудка и простатит в окопах, пока не кончится СВО, или подписаться в паркетное подразделение, походить в красивой форме за зарплату, пострелять в тире и через полгода получить ветеранку? Что же мне выбрать — все такое вкусное…» Понимаешь, да?

— В перспективе это тоже может закончиться конфликтами с реально воевавшими фронтовиками.

— Да мне кажется, что не стоит насчет этого заморачиваться. Ну, в свое время потребовались барсики — ну, насоздавали барсиков. Часть отрядов в окопах, часть — придворный паркетный цирк. Плохо это? Да, плохо. Будут конфликты? Ну, конечно, будут.

Я знаю массу людей с ветеранками, которые будут ходить, светить цацками, рассказывать, как они там и что брали, при том что реально ни в чем не участвовали. И конфликты у них, кстати, будут не с военными, потому что на военного ты где сядешь, там и слезешь, а с гражданскими. Потому что они гражданских будут жизни учить, пытаться свою самцовость проявить за счет того, что якобы ветеран. Хотя какой ты, нахрен, ветеран.

— Какое число военных, а также тех, кто настаивает на продолжении СВО, воспримет возможное соглашение о прекращении огня и заморозке конфликта как предательство, и чем это грозит?

— Это очень большое количество людей. Но как будет выглядеть этот процесс? Первое чувство, которое испытает любой причастный к СВО, — облегчение. Потому что бои закончились, а он все еще жив. Вася, Петя, Саша уже мертвы, у Семы и Ивана нет ног, а он еще жив и ходит на своих двоих. Первое, что будет, — облегчение и счастье. А потом сразу начнет нарастать разочарование, связанное с тем, что вот эти все годы, все эти убитые и искалеченные люди — все это было ради того, чтобы вернуть в родную гавань город Покровск с 60 тысячами довоенного населения? Стоило оно того?

Будет социальное напряжение. Во что оно выльется — в какие-то мятежи, или в протестные голосования на выборах, или в бухтение на кухнях — сложно спрогнозировать, потому что я не знаю, как мы будем дальше жить. Ну, недовольство будет. Куда оно канализируется — зависит во многом от внешней среды, то есть от того, в каком мире мы будем жить, насколько безопасным и справедливым он будет.

Если мы окажемся в затяжном экономическом кризисе, в каком-то аналоге Великой депрессии в США, — в этих условиях миллион озлобленных ветеранов — это одна история. Если мы будем жить в относительно сытном и относительно благополучном обществе — это другая история.

Был же пригожинский мятеж. Мы с тобой три года назад уже обсуждали разочарование, которое может вылиться в возможные танковые бои на улицах российских городов. Ну, так и вышло. Определенная часть нашей военной машины сказала: ребята, что-то как-то не туда идете.

— А пригожинский мятеж — что это вообще было?

— Попытка военного переворота и попытка захватить власть.

— Попытка захватить власть или всё же попытка повлиять на власть?

— Нет, это была попытка госпереворота. Когда ты отправляешь танковую колонну на столицу — это не попытка влияния. Попытки влияния — всё, что было до попытки переворота. Это медиаккампания, это пригожинские показательные истерики… А когда в разгар украинского контрнаступления у тебя целый кусок фронта просто разворачивается и идет на столицу — это попытка вооруженного захвата власти.

Всё очень просто: я произвожу личный захват власти и показываю вам, как надо вести СВО по-настоящему. Превращаю Минобороны в один огромный суперэффективный «Вагнер», раскатываю всю Украину в щебень за полгода, а дальше мы под моим мудрым руководством живем долго и счастливо.