Москва, 2005 год. На съемочной площадке исторической драмы «В круге первом» — напряжение, достойное Солженицына. Дело за малым: утвердить актёра на роль Николая Галахова, литературного антипода главного героя. Но проблема не в актёре, а в тексте. Монолог Галахова, которого в книге автор лишил собственного голоса, для экранизации написал современный драматург Евгений Гришковец. И теперь Александр Солженицын, лично курирующий кастинг, должен решить судьбу не только роли, но и этого смелого литературного вторжения. Звонок раздаётся в кемеровской квартире Гришковца…
Этот телефонный разговор между патриархом русской литературы, пережившим ГУЛАГ и изгнание, и молодым «антидраматургом», чьи моноспектакли собирали аншлаги в нулевые, — больше чем закулисная история. Это столкновение двух художественных вселенных, двух способов говорить о России. И ключом к их диалогу стала тонкая повесть о сибирских реках, детстве и памяти.
Солженицын и Галахов: призрак Симонова в «Круге первом»
В романе-диалоге идей «В круге первом» персонаж Николая Галахова занимает особое, почти символическое место. Это успешный советский писатель, олицетворение конформизма и творческой капитуляции перед системой. Для самого Солженицына этот образ был глубоко личным — широко известно, что прототипом послужил Константин Симонов.
Отношения двух литературных титанов были трагически сложными. Симонов, будучи в 1960-е главным редактором «Нового мира», сыграл ключевую роль в публикации солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича». Однако позже, под давлением властей, вынужден был отойти от поддержки диссидента. Для Солженицына, с его бескомпромиссной бинарной картиной мира — «или-или», — этот отход был равносилен предательства. В Галахове он вывел не просто слабого человека, а «жалкого негодяя», сознательно идущего на сделку с совестью.
Интересный факт: Солженицын настолько точен в сатирическом портрете, что даже внешность Галахова — «высокий, красивый, с преждевременно седеющими волнистыми волосами» — почти фотографически совпадает с обликом Симонова 1950-х годов.
Но в романе Галахов — персонаж безголосый. Мы не слышим его прямую речь, не знаем его внутренних мотивов. Мы видим его лишь глазами других, сквозь призму авторского презрения. Это был сознательный художественный приём: Солженицын судил, не давая слова для защиты. И именно эту односторонность предстояло преодолеть создателям сериала.
Гришковец и Галахов: дарование голоса тому, кого лишили слова
Когда режиссёру Глебу Панфилову потребовалось оживить образ Галахова для экрана, возникла проблема: у персонажа не было текста. Задача написать монолог, который бы раскрыл внутренний мир «предателя», выпала Евгению Гришковцу. Его выбор был не случаен: к тому времени Гришковец уже был феноменом, мастером исповедального, «тихого» слова, исследующего память, ностальгию и экзистенциальные неурядицы обычного человека.
Чтобы получить роль и право на этот литературный гибрид, Гришковцу пришлось пройти своеобразный «творческий кастинг» перед самим Солженицыным. Знаменитый телефонный разговор, где Александр Исаевич сухо поинтересовался сочинениями «молодого человека», стал моментом истины. Гришковец рекомендовал ему свою повесть «Реки».
«Реки» — идеальный ключ к пониманию как гришковцевской эстетики, так и его подхода к Галахову. Это не повесть в классическом смысле, а поток сознания, лирическая медитация, сотканная из обрывочных воспоминаний сибирского детства. В ней нет интриги, но есть глубокая, почти физическая тоска по утраченному времени и месту. Её цитаты, приведенные в исходном тексте, — не просто красивые фразы, а голые нервы целого поколения:
- О самоидентификации: «Когда я читал название нашего города на карте мира... мне было так приятно, как будто на этой карте... написали что-то лично про меня».
- О сибирском характере: «Сибиряк будет демонстрировать широту сибирского характера, сорить деньгами... И за всё это... его тут же между собой назовут дураком».
- О разрывах: «Когда мы прощались с одноклассниками, вдруг в первый раз кольнуло что-то. Кольнуло то, что нельзя было сказать "до завтра"».
Эта интонация — ностальгическая, рефлексивная, лишённая пафоса — и легла в основу монолога Галахова. Гришковец дал литературному «негодяю» Солженицына внутренний голос человека, который тоже помнит, тоскует и сомневается. Он сместил фокус с политической оценки на экзистенциальное сочувствие.
Три России: Солженицына, Симонова и Гришковца
В итоге этот творческий союз создал уникальный диалог сквозь время.
1. Россия Солженицына — это страна исторического вызова и нравственного выбора. В ней идут битвы за правду, а отступничество равносильно духовной смерти. Его Галахов — функция в этой битве, символ поражения.
2. Россия (возможного) Симонова-Галахова, которую достраивает Гришковец, — это страна личной памяти, тихих сожалений и сложных компромиссов. Это мир человека, который не чувствует себя героем трагедии, а просто пытается плыть по течению, сохраняя частичку себя.
3. Россия Гришковца из «Рек» — это страна корней, детских ощущений и коллективной ностальгии. Она внеидеологична, она про «нас», вросших в эту землю на многие поколения, даже если мы не можем понять, «в чем разница».
Утвердив Гришковца, Солженицын, сам того до конца не осознавая, допустил в свой жёсткий, чёрно-белый мир оттенок серого и голос сомнения. Монолог Галахова в исполнении Гришковца стал не оправданием, а напоминанием о человеческой сложности, которую так легко отрицать с позиции безусловной правоты.
Эта история — больше, чем курьёзный факт из истории съёмок. Это маленький акт художественной справедливости. Если Солженицын в литературе судил Симонова, не дав ему слова, то Гришковец в кино дал его alter ego шанс быть услышанным. И сделал это на языке, который понятен каждому, кто когда-либо с тоской вспоминал свою реку, свой город и то необъяснимое чувство, что «всё это было написано лично про меня». В этом, пожалуй, и есть главная магия литературы, соединяющая даже самых непримиримых оппонентов в одном круге — первом круге общей памяти и судьбы.
Фотография из открытых источников: afisha.ru