Вика стояла посреди двора и смотрела, как отчим Геннадий загружает в «Газель» коробки с вещами Алины. Младшая сестра порхала вокруг машины, как бабочка вокруг цветка, — в новеньких джинсах, с маникюром цвета «розовый закат» и айфоном последней модели в руке.
— Гена, осторожнее с этой коробкой! Там моя кофеварка! — щебетала Алина. — Мам, ты точно положила мне постельное? То самое, с розами?
Вика сжала зубы. Ей было тридцать два. Алине — двадцать два. Разница в десять лет, а ощущение, будто они из разных столетий.
Мать, Людмила Петровна, суетилась рядом с машиной, вытирая руки о фартук. Она всегда носила фартук — дома, на улице, наверное, даже спала в нём. Символ её жизни: вечная работа, вечная забота. Правда, забота эта как-то неравномерно распределялась.
— Викуль, а ты чего стоишь? — окликнула её мать. — Помоги коробки донести!
Викуль. Она всегда была «Викуль» — когда нужно было вкалывать. А когда речь заходила о чём-то приятном, почему-то сразу оказывалось, что Алина младше, слабее, ей надо учиться, беречь руки...
— Сейчас, — механически ответила Вика и подхватила тяжеленный ящик с книгами.
Алина книги не читала — это было видно по идеальному состоянию корешков. Зато в соцсетях у неё была тысяча подписчиков, и она каждый день выкладывала сторис из своей «студенческой жизни». Студенческая жизнь, надо сказать, выглядела как рекламный ролик: кофейни, модные бутики, вечеринки...
— Мам, а ты не забыла, что мне ещё нужен холодильник? — Алина даже не оторвалась от телефона. — Мы же договорились.
— Конечно, доченька. Папа уже присмотрел один, в следующую субботу привезём.
Вика поставила коробку в машину с таким грохотом, что Геннадий вздрогнул.
— Полегче, Вика!
Ну да. Полегче.
Когда Вике было пять, мать вышла замуж за Геннадия. Он был немолодым, но крепким мужиком с тремя гектарами теплиц и вечной потребностью в рабочих руках. Романтика закончилась быстро — началась совместная жизнь, а вместе с ней и работа. Бесконечная работа.
Вика помнила, как однажды, ещё до рождения Алины, спросила мать:
— Мам, а почему у меня нет времени на кружки? Все девчонки в школе ходят куда-то, а я только в теплицах...
— Потому что у нас семья! — отрезала Людмила Петровна. — А не санаторий. Работать надо!
После школы Вика мечтала поступить в педагогический. Хотела стать учителем литературы — она всегда любила книги, даже таскала их в теплицы, читала между грядками огурцов. Но мать идею зарубила на корню.
— Куда тебе учиться? У Гены работы невпроворот! Кто помогать будет? Алинка маленькая, я одна не справлюсь!
Алинка тогда была совсем крохой — пять лет. Круглолицая, светленькая, с огромными глазами. Вика её, честно говоря, любила. Поначалу. Потом любовь начала покрываться трещинами — как засохшая земля в жару.
Потому что Алину берегли. Алину холили. Алину от работы отстраняли, как хрустальную вазу от детских рук.
— Она же маленькая!
— Ей ещё учиться!
— У неё спина слабая!
— Ей нельзя перегружаться!
Викин позвоночник, видимо, был выкован из адамантия. Её руки не знали усталости. Её время не имело ценности.
Сейчас, стоя во дворе и наблюдая за суетой вокруг Алининого переезда, Вика чувствовала, как внутри что-то угасает...
— Вик, а ты не могла бы на выходных приехать? — Алина наконец оторвалась от телефона и одарила сестру ослепительной улыбкой. — Поможешь мне разобрать вещи, расставить всё красиво? У тебя же вкус хороший!
Вкус. У Вики был хороший вкус на обустройство чужого счастья.
— Не смогу, — сухо ответила она.
— Ой, ну Вик! — Алина надула губки. — Не вредничай! Я же одна не справлюсь!
— Справишься.
Повисло неловкое молчание. Геннадий покашлял и полез обратно в машину. Людмила Петровна нахмурилась.
— Виктория, что за тон?
Виктория. Полное имя — значит, мать всерьёз недовольна.
— Нормальный тон, мам.
— Нет, не нормальный! — мать сделала шаг вперёд, сжимая в руках край фартука. — Алинка тебя по-хорошему просит, а ты...
— А я устала, — оборвала её Вика.
— Устала? — мать фыркнула. — От чего ты устала?
— Мам, — Вика сделала глубокий вдох, — я действительно устала. И я не могу помогать Алине обустраивать квартиру.
— Какую квартиру? — встрял Геннадий, высовываясь из кабины. — Это наша квартира! Мы её купили!
— Квартиру, — медленно проговорила она, — которую вы купили Алине. Для учёбы.
— Ну да! — Геннадий не уловил подвоха. — Хорошая квартира, две комнаты, ремонт свежий. Алинке будет удобно.
— Понятно.
— Что — понятно? — Людмила Петровна насторожилась.
— Всё понятно, мам. Алине — квартира. Мне — лопата и грядки.
— Ты о чём вообще? — мать выпрямилась. — Ты что, завидуешь родной сестре?
Завидует. Классное слово. Из разряда тех, которыми удобно прикрывать несправедливость.
— Мам, когда я закончила школу и хотела поступить, ты мне сказала: работать надо. Помнишь?
— При чём тут это?
— При том, что я четырнадцать лет вкалывала на ваших теплицах! Я огурцы собирала, помидоры таскала, землю копала! Я в институт не пошла, потому что «Алинка маленькая, кто помогать будет»!
— Ну и что? — огрызнулась мать. — Ты ж живая! Работа — это нормально!
— Нормально! — Вика почувствовала злость через край. — А почему Алину от работы оберегали, как фарфоровую статуэтку? Почему у неё «спина слабая», а у меня — железобетонная?
— Не ори! — мать шагнула ближе, и теперь они стояли почти лицом к лицу. — Алина младше! Ей надо было учиться!
— А мне не надо было?!
— У нас тогда денег не было тебя учить! Мне в твои годы вообще в колхозе работать приходилось!
Геннадий вылез из машины, но благоразумно держался в стороне. Алина застыла с телефоном в руках, глаза её расширились — видимо, такого шоу она не ожидала.
— Значит, так, — Вика выпрямилась, и её голос стал неожиданно спокойным. — Вы Алине квартиру купили. За сколько, если не секрет?
— Десять с половиной миллионов, — Геннадий ответил машинально, потом спохватился, но было поздно.
— Десять с половиной... — Вика усмехнулась. — Хорошо. А мне за четырнадцать лет работы на вас — что?
— Как — что? — возмутилась мать. — Ты жила! Ела! Одевалась!
— Я работала. За еду и крышу над головой. Знаешь, как это называется?
— Не смей!
— Называется это эксплуатацией чужого труда, мам. Если не хуже.
Людмила Петровна покраснела так, что стала похожа на переспелый помидор из Генкиных теплиц.
— Ты... Ты неблагодарная!
— Неблагодарная, — повторила Вика и вдруг рассмеялась. — За что благодарить, мам? За то, что вы из меня бесплатную рабочую силу сделали? За то, что мне жизнь сломали?
— Какую жизнь сломали?! — взвизгнула мать. — Ты драму не строй!
— Мне тридцать два, мама. Я работаю на вас. У меня нет профобразования, потому что ты меня учиться не пустила. У меня нет своего жилья. У меня даже отношений толком не было, потому что надо работать...
— Никто тебя не заставлял!
— Правда? — Вика шагнула к матери, и та невольно отступила. — А помнишь, как я пыталась устроиться на работу в городе? Ты мне тогда что сказала? «Как ты можешь нас бросить? У Гены здоровье плохое, Алинке учиться надо!» Помнишь?
Людмила Петровна открыла рот, но ничего не ответила.
— А когда я пыталась уехать к подруге, ты что сделала? Рыдала неделю, говорила, что я тебя предаю! Это была манипуляция, — тихо сказала Вика. — Чистая манипуляция. И я на неё купилась, потому что мне было двадцать.
— Вик... — впервые подала голос Алина. Она выглядела растерянной. — Я не знала...
— Конечно, не знала! — Вика повернулась к сестре. — Тебя от всего этого оберегали! Тебе рассказывали, какая ты умница, какая красавица, как все должны тебе помогать! А я была... Я была фоном. Рабочей лошадкой. Золушкой без феи-крёстной.
— Ты преувеличиваешь! — мать попыталась вернуть себе контроль над ситуацией. — Мы тебя любили! Любим!
— Любили? — Вика почувствовала, как у неё начинают гореть глаза. Слёз не было — только злость, накопленная годами. — Знаешь, как выглядит любовь, мам? Она выглядит так: родители помогают всем детям поровну. Или хотя бы пытаются! А у вас что? Алине — квартира. Мне — лопата и благодарность за то, что я «жила и ела».
— Мы для Алинки деньги копили! — встрял Геннадий. — Специально! Это её будущее!
— А моё будущее? — Вика посмотрела на отчима, и тот поёжился под её взглядом. — Моего будущего не было, да, Гена? Потому что я старшая. Потому что мне «работать надо». Потому что твоему бизнесу нужна была бесплатная рабочая сила!
— Это наглость! — взревел Геннадий. — Я тебя кормил!
— Ты меня эксплуатировал! И знаешь что самое смешное? Если бы вы хотя бы платили мне зарплату — символическую, копеечную! — я бы за эти годы накопила на первоначальный взнос по ипотеке!
Повисла тишина. Только ветер шелестел листьями на яблонях.
— Что ты хочешь? — наконец спросила мать. Голос её дрожал. — Денег? Хочешь, чтобы мы тебе тоже квартиру купили?
Вика медленно покачала головой.
— Нет, мам. Я хочу, чтобы вы просто... признали. Признали, что поступили несправедливо. Что вы растили двух дочерей по-разному. Что одной дали всё, а другую использовали.
— Мы так не считаем, — твёрдо сказала Людмила Петровна.
И в этот момент Вика поняла: бессмысленно. Бесполезно. Они никогда не признают. Потому что признать — значит принять вину. А вину родители никогда не принимают.
— Понятно, — Вика кивнула. — Тогда слушайте внимательно. Начиная с сегодняшнего дня, я больше не ваша рабочая лошадка. Не буду помогать на теплицах. Не буду ездить к Алине обустраивать её квартиру. Не буду терпеть упрёки в неблагодарности.
— Ты что, с нами отношения рвёшь?! — ахнула мать.
— Нет. Я просто ставлю границы, которые должна была поставить лет пятнадцать назад.
Вика развернулась и пошла к дому. За спиной послышался вопль Людмилы Петровны, что-то про «неблагодарность» и «предательство», но Вика не оборачивалась.
В доме она быстро собрала вещи — немного одежды, документы, несколько книг. Всё поместилось в один чемодан. Смешно: тридцать два года жизни — один чемодан.
Когда она выходила, Алина стояла на крыльце.
— Вик, подожди...
— Что?
— Я правда не знала, — младшая сестра кусала губу, и в глазах её стояли слёзы. — Я думала... Ну, они говорили, что ты просто не хочешь учиться...
— Знаешь, Алин, — Вика остановилась, — я на тебя не злюсь. Ты просто росла в той реальности, которую для тебя создали. Но я больше не могу быть частью этой реальности.
— Куда ты?
— К подруге. Переночую, а там разберусь.
— А... А может, мы ещё увидимся?
Вика посмотрела на сестру — на её испуганное лицо, дорогой маникюр, новенький айфон — и вдруг почувствовала жалость. Не злость, а именно жалость. Потому что Алина привыкла, что всё даётся легко. А жизнь не такая. И когда-нибудь она это поймёт.
— Увидимся, — кивнула Вика. — Когда ты научишься видеть не только себя.
Она прошла мимо «Газели», мимо застывших родителей, открыла калитку и вышла на улицу.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета персика. Было начало сентября — то время года, когда лето уже кончилось, но осень ещё не началась. Время перемен.
Вика достала телефон и набрала номер подруги.
— Лен, привет. Это я. Помнишь, ты говорила, что у тебя комната свободна?.. Да, я серьёзно... На месяц, пока не найду что-то своё... Спасибо. Спасибо огромное.
Она шла по улице, и чемодан на колёсиках послушно катился следом, как верный пёс. Было страшно. Было неопределённо. Ей было тридцать два года, не было сбережений и планов.
Вика улыбалась.
Потому что теплицы остались позади. А впереди была жизнь — её собственная, наконец-то её.