1783 год стал для Российской империи моментом тихого, но необратимого геополитического сдвига. Два документа, подписанные в этом году, — Манифест о присоединении Крыма и Георгиевский трактат с Картли-Кахетинским царством (Восточной Грузией) — кажутся событиями одного порядка. И там, и там российский двуглавый орёл расправлял крылья над новыми землями. Но если вглядеться, за этими актами стояли совершенно разные истории, мотивы и методы. Крым был взят силой и дипломатией как трофей и стратегическая необходимость. Грузия же сама, отчаянно цепляясь за спасительную соломинку, просилась под сень империи, чтобы спастись от неминуемого поглощения.
Манифест Екатерины II от 8 апреля 1783 года о присоединении Крыма стал логичным финалом долгой борьбы. Крымское ханство, вассал Османской империи и многовековой организатор набегов на южнорусские земли, уже давно было «головной болью». После победоносной русско-турецкой войны 1768-1774 годов ханство стало независимым от Порты, но попало в полную зависимость от России. Последний крымский хан Шахин Гирей, пророссийский реформатор, вызвал ненависть своей знати и стал для Петербурга скорее обузой. Воспользовавшись смутой и под предлогом защиты «порядка», русские войска под командованием Григория Потёмкина вошли в Крым, не встретив сопротивления. Шахин Гирей отрёкся от престола, и Манифест просто зафиксировал свершившийся факт.
Присоединение было представлено как акт исторической справедливости и безопасности: возвращение «древней Тавриды» и ликвидация «разбойничьего гнезда». Для России это был колоссальный успех. Впервые Чёрное море становилось не южной границей, а внутренним водоёмом с собственными портами (Севастополь, основанный в том же году). Исчезала постоянная угроза набегов, открывались возможности для сельского хозяйства и торговли. Однако интеграция проходила болезненно: массовая эмиграция татар в Османскую империю, заселение края иностранными колонистами и русскими помещиками, постепенное изменение этнического и культурного ландшафта. Крым из буферного ханства превращался в военно-административный плацдарм империи.
Георгиевский трактат: договор отчаяния
Совершенно иной была история Георгиевского трактата, подписанного 4 августа (24 июля) 1783 года в крепости Георгиевск. Маленькое, раздробленное Картли-Кахетинское царство (Восточная Грузия) веками находилось под постоянной угрозой: с юга — могущественная Персия, с запада — Османская империя. Царь Ираклий II, умный и опытный правитель, десятилетиями метался в поисках покровителя, пытаясь балансировать между гигантами. К 1780-м годам стало ясно, что балансировать больше невозможно. Угроза полного уничтожения или насильственной исламизации стала призрачно реальной.
Обращение к единоверной России было жестом отчаяния и последней надеждой. Договор был откровенно неравным, но давал Ираклию то, что он искал: гарантии безопасности. Россия брала на себя обязательство защищать Восточную Грузию от внешних врагов, сохраняя при этом внутреннюю автономию, правящую династию Багратионов, православие и привилегии знати. Со своей стороны, Ираклий II отказывался от самостоятельной внешней политики и признавал верховную власть русского императора. Это был классический протекторат: Грузия получала защиту ценой суверенитета.
Ирония судьбы в том, что эта защита в первые же годы оказалась иллюзорной. Когда в 1795 году персидский шах Ага-Мухаммед Каджар разорил Тбилиси, русские войска, обещанные по трактату, так и не пришли вовремя. Обещанный щит дал трещину в самый первый момент испытания. Тем не менее, трактат стал юридической основой для последующего полного вхождения Грузии в состав России в 1801 году. Он зафиксировал вектор, от которого уже не было пути назад.
Общее в разном: цена имперского роста
Оба события 1783 года, при всей их разности, работали на одну цель: укрепление империи на её южных рубежах. Крымское ханство было ликвидировано как враждебное государство-вассал. Грузия была привязана как дружественное, но зависимое государство-клиент.
Но в этой разнице — суть имперской экспансии. Крым был взят как стратегический актив, его присоединение было актом силы и прагматизма. Грузия была принята под защиту как единоверная земля, её присоединение (пусть и не сразу) было облечено в риторику религиозного и цивилизационного долга. В первом случае действовал язык ультиматумов и военных демонстраций, во втором — язык дипломатических заверений и взаимных клятв.
Оба этих шага, однако, имели долгую и сложную историческую тень. Они заложили основы «восточного вопроса» и «кавказского узла» — проблем, которые Россия будет разгребать ещё столетия. Крым стал «жемчужиной в короне», но и вечным предметом споров. Грузия обрела защиту от физического уничтожения, но навсегда связала свою судьбу с северной империей, получив взамен стабильности утрату государственности. 1783 год показал, что империя может расширяться как через открытое поглощение, так и через «добровольное» подчинение, но в любом случае этот процесс меняет всё — и саму империю, и те земли, которые становятся её частью.