Дождь стучал по подоконнику монотонным, убаюкивающим ритмом. Илья сидел в кресле, уставившись в потухший экран телевизора, жевал уже остывший ужин. Тишина в квартире была плотной, уютной, как это старое вязаное покрывало на диване.
— Илюш, я дома! — звонкий голос Марины врезался в тишину, как луч света.
Он обернулся. Она стояла в прихожей, снимая мокрое пальто, а на её лице сияла улыбка, которую он не видел давно — широкая, безудержная, до слёз. В её глазах танцевали искры.
— Что такое? Выиграла в лотерею? — пошутил Илья, вставая и направляясь к ней.
Она схватила его за руки, прижала их к своей груди. Её пальцы дрожали от возбуждения.
— Нет. Лучше. Ты только сядь.
— Марин, ты меня пугаешь. Что случилось?
— Сядь, пожалуйста.
Он послушно опустился на край дивана. Она присела напротив, на кофейный столик, не выпуская его рук. Дождь за окном внезапно стих, и в тишине было слышно только их дыхание.
— Илья, — она произнесла его имя с такой нежностью, что у него ёкнуло сердце. — Я сегодня была у врача. Ты скоро станешь папой.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Сначала они просто не собрались в его голове в понятную фразу. «Станешь папой». Потом смысл ударил, как обухом по темени. В висках застучало, в ушах зазвенело.
— Что? — выдавил он хриплым шёпотом.
— Мы ждём ребёнка! — повторила она, и слёзы счастья брызнули из её глаз. Она бросилась обнимать его, прижалась щекой к его щеке. — Представляешь? Наше чудо! Мы так долго мечтали!
Её тело было тёплым, живым, полным радости. А его собственное превратилось в лёд. Он обнял её автоматически, похлопал по спине, глядя куда-то поверх её плеча. В голове, с бешеной скоростью, пронеслись цифры, даты, слова, сказанные три года назад строгим мужчиной в белом халате: «Полная азооспермия. Естественное зачатие, к сожалению, абсолютно исключено. Вы можете рассмотреть варианты с донорским материалом или усыновление».
Он исключил и то, и другое. Не смог. Сказал ей, что нужно подождать, что, может, медицина шагнёт вперёд. Она плакала, но согласилась. И вот теперь…
Он мягко отстранил её.
— Ты уверена? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Может, ошибка? Тест… они иногда врут.
— Илюш, я была у гинеколога! Анализы, УЗИ! Срок — семь недель. Всё точно. — Она снова потянулась к нему, но увидела его лицо и замерла. — Илья? Что с тобой? Ты же… ты же должен быть счастлив.
Он встал и отошёл к окну. Спиной к ней, к этой новости, к своему разваливающемуся миру.
— Я… потрясён, — сказал он в стекло. — Это так неожиданно.
— Но ведь чудесно же! — её голос дрогнул, в нём впервые прозвучала неуверенность. — Мы же хотели ребёнка. Ты же хотел.
«Своего, — прошипела в нём ядовитая мысль. — Я хотел своего».
— Конечно, — повернулся он, пытаясь натянуть на лицо подобие улыбки. Получалось криво, болезненно. — Просто я в шоке. Дай прийти в себя.
Ночь была адом. Он лежал, глядя в потолок, а Марина спала рядом, уткнувшись лицом в его плечо, с лёгкой улыбкой на губах. Каждая клетка его тела кричала от боли и предательства. Кто? Коллега? Этот её приятель-художник, с которым они «работали над проектом»? Сосед? Просто случайный знакомый? Его ум, разъедаемый ревностью, рисовал отвратительные, подробные картины.
Утром за завтраком напряжение висело в воздухе густым туманом.
— Я думала, мы могли бы посмотреть каталог детских товаров, — осторожно начала Марина, помешивая чай.
— Не рано ли? — отрезал Илья, не глядя на неё.
— Илья, что происходит? — она поставила ложку. Звонко стукнула. — Ты ведёшь себя так, будто я сообщила тебе плохую новость. Ты… ты не рад?
Он поднял на неё глаза. В её взгляде был страх, растерянность и зарождающаяся обида. Любовь, которую он видел там всегда, вдруг стала для него невыносимой.
— Я бесплоден, Марина, — выпалил он тихо, но чётко. — Абсолютно. Врачи сказали — ноль шансов. Ноль.
Она побледнела, будто её ударили.
— Что? Что ты говоришь? Ты… ты никогда мне не говорил.
— Говорил. Три года назад. После всех обследований.
Она смотрела на него, не понимая. Потом её глаза ужасающе медленно, расширились. В них вспыхнуло осознание.
— Ты думаешь, что… что это не твой ребёнок? — прошептала она.
Ответом ей было его молчание. Густая, горькая тишина.
— Илья, — голос её сорвался. — Я… клянусь тебе всем, чем угодно. Я не знаю, как это произошло, но это твой ребёнок! Может, врачи ошиблись? Может, чудо?
— Чудес не бывает! — рявкнул он, вскакивая. Чашка с чаем упала на пол и разбилась. — Бывают только факты! Факт — я не могу иметь детей. Факт — ты беременна. Вывод напрашивается один, Марина. Один!
Она тоже встала. Слёзы текли по её лицу, но теперь это были слёзы не радости, а отчаяния и гнева.
— Ты мне не веришь? После семи лет? Ты всерьёз считаешь, что я способна на такое?
— А что я должен считать? — его голос дребезжал от бессильной ярости. — Что ты зачала непорочно? От святого духа?
Она отшатнулась, словно он её ударил.
— Выходит, всё, — сказала она ледяным тоном, который был страшнее крика. — Всё наше «доверие», вся «любовь». Они разбились вместе с этой чашкой. Хорошо. Не надо верить. Не надо. — Она повернулась и вышла из кухни, хлопнув дверью.
Он остался один среди осколков и лужы холодного чая. Гнев схлынул, оставив после себя пустоту, холодную и бездонную. Он подошёл к окну. Дождь снова начался, сильный, беспощадный. Он видел, как Марина, не одевшись, выбежала на улицу и села на скамейку, сгорбившись под потоками воды.
И тут его взгляд упал на корзину для бумаг. На самом верху лежал смятый листок из ежедневника Марины. Он машинально поднял его. Записи за три месяца назад. И его глаза наткнулись на строчку: «21 марта. Приём у Репиной. Снова эта стимуляция. Илюша так надеется, а я бо́юсь его разочаровать. Господи, дай нам шанс».
Стимуляция. Он вспомнил, как она тогда говорила о «курсе витаминов» и частых визитах к терапевту. А он, поглощённый работой и своим внутренним стыдом её не слышал.
Ноги подкосились. Он опустился на пол, на колени, среди осколков. Рука, сжимающая листок, дрожала.
Чудо? Ошибка врачей? Или просто она, отчаявшись, пошла на процедуру с донором, но не сказала ему, зная его болезненную реакцию? И решила выдать за чудо. Обман? Да. Но не тот, о котором он подумал с такой жестокостью.
Он выглянул в окно. Марина всё так же сидела под дождём, маленькая и беззащитная. Она ждала их ребёнка. Его ребёнка? Их ребёнка? Теперь он не знал ответа. Но он знал, что только что раздавил её счастье. Разрушил всё. Своими словами, своим недоверием.
Он поднялся, медленно, будто старик. Подошёл к двери, взял её пальто и зонт. Вышел на улицу. Дождь тут же обрушился на него. Он подошёл к скамейке и молча накинул пальто ей на плечи, раскрыл зонт.
Она не смотрела на него.
— Прости, — хрипло сказал Илья. Больше он не мог вымолвить ни слова. Просто стоял рядом, держа зонт над ней, над её ещё плоским животом, где зарождалась новая жизнь — желанная, но отравленная его подозрением.
Он стоял и чувствовал, как внутри него рвётся на части что-то важное, последнее. И как вместо этого медленно, неотвратимо вырастает стена. Тихая, стеклянная, непроницаемая. Стена, через которую уже никогда не будет слышно ни доверия, ни того беззвучного крика отчаяния, что застрял у него в горле навсегда.
- Его зовут Артём, - наконец-то тихо сказала Марина.
- Кого? Я не понимаю.
- Донора, - ответила она и отправилась к подъезду.