- от VictoryCon
ТЮЗ им. Брянцева давно стал визитной карточкой театрального Петербурга. За более чем вековую историю он взрастил поколения юных зрителей, которые через годы вновь приходят в любимый театр, предлагающий блистательные спектакли для всех возрастов.
У нас в гостях педагог, заслуженный артист России, отдавший ТЮЗу более 30 лет творческой жизни, невероятно многогранный, яркий, БОРИС ИВУШИН.
Глубина эмоций, которую Борис дарит публике, делает каждый спектакль с его участием незабываемым событием в жизни зрителей. Мы благодарим великолепного артиста за радость встреч на спектаклях и за живую, непринужденную, невероятно интересную беседу!
Борис, расскажите, пожалуйста, в какой момент Вы поняли, что сцена – это Ваша жизнь и судьба? Ведь первое образование у Вас техническое… Когда и почему возникло желание стать актером?
Это понимание пришло поздно. После школы я поступил в ЛИАП, курсе на третьем, Андрей Могучий (нынешний худ.рук БДТ) вел у нас студию. У него тоже образование – Корабелка, то есть, мы все такие странные люди, пришли в театр совсем из других сфер. В студии я оказался совершенно случайно — кого-то заменял в спектакле, уже с трудом помню детали. Я работал не с Могучим, а со Светой Смирновой, она теперь его жена. Мы очень сдружились и со Светланой, и с Андреем, сложилась замечательная, теплая атмосфера, совершенно классная. Мне очень понравилось там находиться. А профессия особенного удовольствия не приносила: ну, учусь и учусь.
А легко учеба давалась? Ведь технические науки — это непросто?
По необходимости. Звезд с неба я не хватал, потому что не было страшной заинтересованности. Окончательно я потерял интерес после того, как мы начали разрабатывать какой-то прибор для космической медицины. Делали на подъеме, воодушевлении, а потом все заглохло. Мы мечтали сотворить что-то великое, но оказалось, что это не особенно нужно. Видимо, это меня срезало, вселило равнодушие. Как раз в этот момент я начал работать в студии. Мне до ужаса там понравилось, мы очень легко находили общий язык друг с другом, устраивали капустники, я даже что-то писал. Постоянно проходили КВНы. В одном из них мы заняли 1 место и летом нас наградили поездкой на теплоходе через Ладогу, по Свири, на две недели. Теплоход был небольшой, старенький, но зато компания была очень теплая и прекрасная. Мы в каждой деревне останавливались и давали концерты, показывали спектакли. То есть, по профессии не получилось сделать какой-то приборчик, а тут – целая огромная творческая жизнь и воодушевление. Я начал постоянно оставаться в студии и к концу 4 курса – а обучение длилось шесть лет – я понял, что мне нужно менять профессию. Причем, в то время я презирал людей, которые оканчивают два института – было такое юношеское видение: государство за вас платит, а вам еще второе образование подавай! И сам в итоге это сотворил.
На пятом курсе, когда нужно было начинать писать диплом, я понял, что буду поступать в театральный ВУЗ. Родителям сказать об этом было невозможно, это было бы совершенно чудовищным ударом. Я не писал диплом, понимая, что все равно поеду поступать в Москву, но откладывал этот разговор с родителями. Потом, когда родители поняли, что я выбрал другой путь, мама попала в больницу с инфарктом, а папа полгода со мной не разговаривал. Бедные родители! Чего им только не приходится вынести от детей!
Я поехал поступать в Москву.
Никогда не было оглядки и сожаления: может, нужно было остаться, может, я выбрал неправильный путь…?
Сожалений не было, но вопросами такими задавался. Потому что в ЛИАПе на курсе было лучшее распределение, нам давали очень хорошую зарплату. После ВУЗа нужно было еще обязательно три года отработать. Но я схитрил – решил, что не защищу диплом, поэтому не окончу институт, а значит, не придется отрабатывать. Но оказалось «фиг вам» — ты учился, значит, обязан отработать, а потом и диплом еще защитить. Но как-то мы решили этот вопрос, я уже не помню. В театральный ВУЗ меня из-за этой ситуации не могли принять, и год я ходил кандидатом на зачисление – ни стипендии, ни официального зачисления, ни понимания, что будет дальше. Я был зачислен кандидатом, ходил на занятия, слушал. Через год меня зачислили.
В какой момент родители приняли Ваш путь? После какого-то события или постепенно?
Когда мне присвоили звание заслуженного артиста, лет через 20, папа уже с гордостью всем рассказывал о моем успехе. Вот тогда, пожалуй, мое решение окончательно приняли. А до этого было постепенное принятие, они как будто даже не верили, что такое возможно. Стали ходить на спектакли, где я появлялся, и постепенно осознавали, что все это правда, что я действительно артист. Я всегда говорил, что любые звания — народный, заслуженный – это все для родителей.
Что самое важное и ценное Вы вынесли из этого опыта работы с педагогом Андреем Андреевым?
У нас был потрясающий педагогический состав. Давид Лайзерович Либуркин, уже пожилой, интеллигентнейший человек, представитель настоящего русского театра, Людмила Владимировна Чеснокова, Васильев Юрий Андреевич… Они дали огромное количество критериев – критериев поведения на сцене, этических критериев. Иногда приходится страдать от заложенного педагогами слишком серьезного отношения к сцене. А Андрей Дмитриевич, помимо всего прочего, режиссер, и он дал много режиссерского видения. Несколько человек с нашего курса потом занялись режиссурой. Потому что не всегда было понятно, чему он нас учит – быть актером или быть режиссером. Хотя для себя, в какой-то определенной степени, актер должен быть режиссером. Это было серьезное обучение. Я очень благодарен ему за это. То, что давал Андреев, потом, на моем актерском курсе, где я был мастером, очень помогло для того, чтобы от студентов, не верящих в себя, добиваться настоящих прорывов. Я очень ему благодарен.
Многие артисты с большим опытом говорят о том, что в молодых артистах не хватает профессионализма, глубины… На Ваш взгляд, есть ли сегодня такие педагоги, как Андрей Андреев, как учителя, у которых Вам повезло учиться?
Разница действительно огромная. Студенты, которые у меня были лет 10 назад, смотря на молодых артистов, видят, что это совсем другое поколение. Я сейчас не бурчу и не сетую по-стариковски, но, все-таки из-за гаджетов, которые, безусловно, очень полезны, у молодежи отсутствует фантазия. Это реально так. Есть какая-то запрограммированность, а актерской фантазии, фонтанирования чего-то собственного – категорически не хватает. Молодые артисты очень рациональные. Актер должен быть хулиганом, фантазировать, делать неправильные вещи. Сейчас во многом, практически все, приходя в театр, начинают вести себя на сцене правильно. Это самое мерзкое, что только может быть, на мой взгляд. По мне, лучше пусть что-то не получается, потому что смысл — во всплесках хулиганства, чего-то неверного, непонятного, тогда герой становится объемным и интересным.
Педагоги тоже стали другими. Много молодых. А молодые режиссеры и педагоги боятся брать тех, кто постарше, им проще работать с теми, кто мыслит так же, как они. Что тоже категорически неверно! Потому что, как только ты берешь человека, стоящего на одном уровне с тобой, вы друг друга не развиваете, вы остаетесь на том же уровне. А когда есть сочетание разных поколений и разных взглядов, тогда есть взаимообмен опытом и взглядами. Мне молодежь тоже дает очень многое, у них тоже учишься. Чему-то постоянно нужно учиться.
Вам приходится когда-то спорить с режиссером? Если Вы иначе видите героя, Вы будете спорить или примете линию режиссера?
Еще как спорим! Постоянно что-то доказываешь, понимаешь, что он совершенно неправ, он абсолютно сумасшедший, ничего не понимает! Так же, видимо, и режиссеры думают обо мне. Я вообще считаю, что актерство – это профессия страстная, а значит, должны быть конфликты. Не в человеческом смысле, а когда ты в профессии начинаешь отстаивать свои позиции.
Вам довелось играть у великого Тростянецкого — великого Корогодского – расскажите об этом опыте, мне кажется, это была очень интересная задача.
Это была безумная просто задача! Геннадий Рафаилович сказал: «Давай, овладей еще голосом, как у Корогодского». Я говорю: «Пародии-то не хочется, тем более, я не владею умением пародировать голос». Мы остановились на том, какой я есть. Получилось представление — мое и Тростянецкого о том, как вел себя Корогодский. Но это было до ужаса сложно, таких ролей у меня еще не было. Причем я человек, абсолютно не похожий на Корогодского ни внешне, ни по характеру. Я предложил определить не то, каким он был, а в чем конфликт между Корогодским и Макарьевым. Это же было центральной сценой.
Я с детства постоянно ходил в ТЮЗ — мои друзья участвовали в делегатском собрании, которое было при Корогодском, в синих повязках. И я тоже стоял с синей повязкой, гордясь, у входа в зрительный зал. Ребята рассказывали мне очень много и про него, и про театр. Позже я много прочитал о нем, изучил. Но эта роль была сложной до ужаса. Ни в коем случае не хотелось никого обижать. А обиды-то были! Обиды на то, как я показываю Корогодского, как я играю. Обиды тех, для кого это учитель, святое, икона (на мой взгляд, икон не существует. Мой педагог точно так же — никакая не икона, при всем моем уважении и самом наилучшем отношении к нему). Я однажды сказал Геннадию Рафаиловичу: «Вы понимаете, что после этого нас убьют?» Очень много людей приходят на спектакль, хорошо зная ту эпоху и ту ситуацию, которую мы показываем на сцене, знали хорошо «тот» ТЮЗ и Корогодского тоже знали. В некоторых местах кто-то хмурится — его задевает момент, а кто-то начинает аплодировать. Вот и ответ на вопрос о том, как играть известных людей. Все этих людей воспринимают абсолютно по-разному, по-своему. Не бывает однозначного мнения. Но задачку, конечно, задал Тростянецкий.
Вы ходили в детстве в ТЮЗ, у Вас, наверняка, были любимые спектакли. Можете ли Вы сказать, что с годами ТЮЗ стал для Вас семьей?
Да, однозначно. Это уникальный театр. Понятно, что все театры уникальны по – своему, а у нас отношения друг с другом, между актерами, между актерами и другими цехами очень теплые. Это правда так. Тут нет такого, что люди сбегаются, сыграли – разбежались. Мы постоянно общаемся, в этом смысле это совершенно удивительный театр. К Вашему вопросу, как я захотел стать актером – я помню, мне было лет восемь, мы с мамой пошли на спектакль ТЮЗа в Доме Офицеров «Открытый урок», очень известный спектакль. Мы сидели в 6-7 ряду. Я смотрел на сцену, и у меня было совершенно немыслимое желание быть среди них. Видимо, это было уже тогда. У меня не возникло мысли, что я хочу быть артистом, но мне нужно было быть на сцене, с ними.
А вообще, в детстве хотелось кем-то быть? Мальчишки тогда мечтали быть космонавтами…
Я думал в детстве, что буду либо журналистом, либо археологом. Потому что когда-то хотелось ездить в экспедиции и раскапывать старые черепки, кости и города, а потом мне хотелось быть журналистом. Про актера я даже близко не задумывался, врачом, космонавтом быть не хотел.
Ваш первый выход на сцену ТЮЗа, что Вы испытывали накануне, готовясь к этому шагу?
Это была жутчайшая тряска. Но это было не накануне. Мы учились здесь, в ТЮЗе, на 5-м этаже. Андреев, будучи худруком театра, приходил и говорил кому-то: «Ну-ка, пойдем со мной» — и все понимали, что кого-то вводят в настоящий спектакль. Тот горделиво, но с ужасом в глазах выходил, понимая, что он становится настоящим артистом, а весь курс провожал его с завистью. У меня тоже такое случилось однажды. Это был спектакль «Ронья – дочь разбойника». Меня вводили в роль разбойника. Дня «до» у меня не было. Это было в этот же день. С одной стороны, это немыслимое счастье, с другой – ужас-ужас. И случился провал! Потому что во время активной сцены боев я в одной из банд разбойников, с железным мечом за поясом, должен был выбежать по переднему краю, самому ближнему к зрителям… В этот момент говорил Николай Иванов, народный артист, и тут у меня выскользнул из-за пояса железный меч и начал по всей декорации с грохотом скакать на зрителя. Я подумал, все, моя карьера закончилась, это была немыслимая катастрофа.
А как разрешилась ситуация?
Да никак! Артисты спокойно среагировали, ну подумаешь, молодой актер. Ну, упал и упал. Это для меня было катастрофой вселенского масштаба, а для спектакля – просто маленький нюанс.
Но потом я очень долгое время сильно волновался перед выходом на сцену. Это сейчас уже волнения меньше, хотя, конечно, есть все равно.
Я помню, каждая ошибка, любая, самая незначительная, для тебя становится ударом, кажется, что ничего не можешь, ни на что не способен.
А когда ошибся, дальше, наверное, тяжело собраться и играть?
Конечно! Настроение другое, думаешь о том, что произошло, а не о том, что тебе нужно сделать на сцене.
Этот богатый опыт, который на сегодняшний день у Вас есть, не притупляет ощущения азарта, остроты момента?
Острота, конечно, уходит, это надо признать. Сейчас уже основываешься на знании, на профессионализме, наработанном за годы. А это враг той самой остроты. Хотя, все равно должна быть страсть, азарт. Это получается с любой ролью. Чем проще роль, тем больше я в ней пытаюсь найти то, что заводит, как минимум, один момент, который будет мне интересен. Конечно, уже не так смотрю на роли, как раньше, но я себя заставляю найти то, что в этой роли будет греть.
Была ли роль, которая изменила Вас, как человека, заставила посмотреть на мир с совершенно нового ракурса
Да, такие роли бывали. Во-первых, бывало, что на мой взгляд очень хорошо — ты сам к себе относишься критически. Тебе могут сказать, что все классно, и роль получилась великолепно. Но для себя ты понимаешь, что что-то не получилось. И вот это дает состояние, которое заставляет задуматься о том, что нужно в себе что-то поменять, чтобы снять эти вопросы к себе.
Во-вторых, бывают ситуации, когда ты понимаешь, что играешь абсолютно себя в этот момент жизни, до сломанных ног! Ты начинаешь реально хромать в обычной жизни, как твой герой. А ведь это все открытия! Было много ролей, когда ты думаешь: «О, это опять про тебя». Может, это просто верное распределение ролей… Но иногда это неприятные открытия в себе, и не нравится, что ты вот этот и есть. Открытия существуют.
Есть ли характеры, которые хочется играть, а какие-то лучше бы не предлагали?
Я, например, никогда не хотел сыграть Гамлета. Не хотел и не хочу. Мне не интересно. Я не люблю роли бытовые, хочется острее, характернее, энергичнее — это да, я люблю. Я не люблю приземленные персонажи. Считаю, что в театре и кино должна быть харизма, личность, когда людям интересно следить за поведением героя, за его жизнью.
Как менялся зритель за Ваш творческий путь? Менялся ли он?
Не то слово! Менялся. Конечно. Было много поворотов. Я пришел в театр в начале 90-х. Помню, как зрители приходили со сменной обувью в театр. И сейчас в каких-то городах это еще осталось, но у нас уже такого не увидишь. Изменилась культура посещения театра. В 90-е были полупустые залы, людям было абсолютно не до театра, открылись видеосалоны, нужно было зарабатывать, как-то выживать. И мы здесь реально уворачивались от пуль, в нас стреляли из рогаток! Банки из-под колы железные на сцену кидали, что творилось в зале-лучше порой не вспоминать. Такой период был, это не легенда. У меня над ухом просвистывали железные пульки.
Дальше постепенно залы стали наполняться, а к 2000-м люди начали активно ходить в театр. Возвратился интерес зрителей.
Где-то в 15-м году пошел поток некоего концептуального искусства, актерский, режиссерский взгляд. Мы очень много ездили с гастролями по Европе, и было заметно: то, что в Европе уже умирает — у нас только появляется.
Потом вдруг, лет 10 назад это началось, приходит зритель на странный концептуальный спектакль, вот с этим режиссерским взглядом, терпит его, а позже оказывается на классическом спектакле и говорит: «Господи, как мы по этому соскучились!»
Зритель меняется на глазах, и сам театр тоже.
Сейчас люди хотят нормальных, живых, человеческих отношений на сцене.
Я считаю, что основа театра – в человеческих отношениях и простых историях, понятных людям, когда с тобой разговаривают на твоем языке и ведут к хорошему состоянию. А все остальное – это уже придумки, концепций может быть миллион.
На Ваш взгляд, чему обязательно нужно научить молодых артистов, а чему – невозможно, пока они сами не прочувствуют и не пройдут?
Если бы юность умела, если бы старость могла… Невозможно научить тому, чего не сделает никогда молодой артист – невозможно, немыслимо сыграть опыт, каким бы потрясающим актером ты ни был. Опыт не сыграть.
Сыграть любовь, никогда ее не испытав, можно?
Можно. Меня учили, как играть любовь: любовь – это желание прикоснуться к человеку. Это первое определение для меня было открытием. Именно желание, желание и невозможность – и ведь это действительно так. Дальше можно развивать: желание слушать и слышать человека – это тоже признак любви. И сыграть это можно. Но на сцене часто видишь: «Я тебя люблю» — «Я тебя тоже люблю» — и никогда не поверишь в это. На своем курсе я придумал упражнение: посадил студентов в круг, каждый должен был повернуться к соседу и сказать ему: «Я тебя люблю». Только не сразу, сначала нужно увидеть в человеке, за что ты его любишь, что тебя притягивает. И не важно, сколько нужно времени, на то, чтобы решиться произнести эти слова – час, пять минут — но нужно, чтобы оно родилось где-то внутри, по-настоящему. А потом – тоже самое, но: «Я тебя ненавижу». И это очень сложно! Потому что только что они нашли в человеке то, за что его полюбили. Возникает понимание того, что за одно и то же можно и любить, и ненавидеть, но в определенной ситуации, в определенных условиях. Это сложно, но это можно сделать. А опыт – нет, это не сыграть.
Раньше мы снимали актерские отрывки на военную тему, по военной прозе. Как и сейчас много фильмов о войне – артисты выходят, а сыграть-то не могут. А вот в фильме «Они сражались за Родину» есть момент, где ничего не происходит, они просто идут и разговаривают, а оторваться от этого невозможно. Просто разговаривая, они рассказывают про войну. И про себя. Это в глазах есть, они это прошли, и это не сыграешь. Сейчас сколько угодно можно снимать фильмы о войне. Я просто не могу их смотреть, потому что это такое… пыжинье, пытаются из себя что-то выжать, но в глазах нет опыта, им не веришь.
У нас тоже бывает, когда талантливые люди что-то играют, а я не верю в это, что-то не получается, и понимаешь, что человек выжимает из себя то, чего нет.
Параллельно с театром, Вы еще снимаетесь в кино. В чем для Вас разница между кино и театром?
Я не умею сниматься в кино. В кино нет конфликта на съемочной площадке. Ты приходишь, там много незнакомых людей. Ты их не знаешь, они тебе никто, ты им никто. По большому счету, там нужно говорить текст в расставленном кадре. И вот это мне не нравится. Я редко снимаюсь в кино, мне не нравится. Очень редко появляется какая-то теплота, взаимосвязь – тогда немного иначе себя ощущаешь. В большинстве случаев – это больше зарабатывание денег.
Успешно сыгранный спектакль для Вас – это Ваши внутренние ощущения или важна в большей степени реакция зрителей?
Мне больше важны свои ощущения. Конечно, приятно, когда реагирует зритель. Но зритель – обманщик. Он может тебя обманывать в своих реакциях. Ты обманываешь его со сцены, а он в ответ обманывает тебя. Может быть, зрителю не твоя игра нравится, а ты нравишься, как мужчина или как женщина, может, ему нравятся декорации или ему просто приятно аплодировать, потому что у него такая ситуация в жизни, а ты ведешься на это: «Боже, как я сегодня прекрасно играл!» А на самом деле, твои друзья -профессионалы посмотрят на это и скажут: «Что это было?»
Но все мы разные. Я знаю, что кому-то во что бы то не стало нужно, чтобы зритель смеялся, и как только зритель не смеется – все, ощущение провала. Как только начинаешь опираться на реакцию зрителя – сразу перестаешь быть профессиональным артистом.
Виктория Кучма