Поезд шёл дольше обычного.
Не настолько, чтобы сразу насторожить — просто достаточно долго, чтобы пассажиры начали украдкой поглядывать на часы и экраны телефонов. Связи не было. Экран над дверью показывал линию маршрута, но следующая станция не появлялась. Линия будто упиралась в пустоту.
В вагоне было тихо.
Такая тишина бывает только ночью, когда люди ещё не спят, но уже не хотят существовать. Шорох курток, редкое покашливание, мерный гул колёс — всё это вдруг стало казаться лишним.
Поезд начал замедляться.
Мягко. Почти бережно.
Как будто его кто-то попросил остановиться.
Он остановился.
Не в тоннеле — это стало ясно сразу. За окнами был свет. Но не станционный, привычный, а странный, выцветший, словно лампы светили сквозь годы. Платформа была узкой, непропорциональной, будто построенной для другого состава, другого времени.
На стенах — старая плитка.
Без рекламы.
Без названий.
Без часов.
Двери не открывались.
Несколько секунд никто не двигался. Потом кто-то нервно усмехнулся. Кто-то прошептал:
— Мы где?
Поезд тихо щёлкнул — и двери распахнулись.
Никакого объявления не было.
Первой вышла женщина с тканевой сумкой. Она двигалась уверенно, будто ехала сюда всю жизнь. Даже не оглянулась. За ней — мужчина в пальто, потом ещё двое. Их шаги звучали глухо, словно платформа поглощала звук.
Когда двери закрылись, поезд остался стоять.
Минуту.
Две.
Экран над дверью погас. Свет в вагоне на мгновение дрогнул.
— Сейчас поедем, — раздался голос машиниста.
Но голос был не таким, как раньше.
Слишком спокойным.
И в то же время — пустым.
Прошло ещё немного времени.
Двери снова открылись.
На платформе стоял мужчина в форме. Форму можно было принять за форму машиниста, если не смотреть слишком внимательно. Она выглядела знакомой, но неправильной, как воспоминание, которое слегка исказилось.
— Нужно, чтобы кто-то вышел, — сказал он.
Говорил он негромко, но его услышали все.
— Зачем? — спросили из вагона.
— Иначе поезд дальше не пойдёт.
— Это не наша остановка.
— У последнего поезда нет «не своих» остановок, — ответил он. — Есть только те, которые наступили.
Люди начали переглядываться. Кто-то рассмеялся слишком громко. Кто-то отвернулся к окну — и тут же резко отдёрнул взгляд.
За стеклом больше не было тоннеля.
Там была тьма. Не глубокая, не бесконечная — плоская, как закрытая дверь.
Один мужчина поднялся.
— Я выйду, — сказал он. — Всё равно дальше ехать бессмысленно.
Он вышел.
Двери закрылись.
Поезд дёрнулся.
Колёса заскрипели.
И снова тишина.
Двери открылись.
Мужчина в форме медленно покачал головой.
— Недостаточно.
Теперь никто не задавал вопросов.
Люди начали понимать. Не логикой — телом. Тем, как сжимается грудь, когда воздух становится слишком плотным.
Ещё двое вышли.
Потом пожилая женщина, долго державшаяся за поручень, словно он мог удержать её здесь.
Поезд наконец тронулся.
Медленно.
Тяжело.
Как будто ему было больно двигаться дальше.
В вагоне осталось совсем немного людей.
И тогда герой понял странную вещь:
он узнаёт этот перегон.
Он ездил здесь десятки раз.
Но такой станции в этом месте никогда не было.
Экран снова загорелся.
На нём появилось название следующей станции.
Его станции.
Сердце пропустило удар.
Он встал, почти не чувствуя ног.
— Я выйду, — сказал он.
Никто не стал останавливать.
Двери открылись в последний раз.
Платформа была другой.
Чище. Светлее. Просторнее.
И людей было много.
Они стояли вдоль края, молча, неподвижно, и смотрели на поезд так, словно он был последней связью с чем-то живым. В их взглядах не было надежды — только ожидание.
Он сделал шаг.
Двери закрылись.
Поезд уехал.
Только тогда он заметил, что название станции на стене медленно исчезает, словно его стирали изнутри. А расписание, висевшее чуть в стороне, содержало всего одну строку:
«Последний поезд. Прибытие — окончательное.»
Он обернулся.
Туннеля не было.
Выхода не было.
Только платформа, люди и тишина.
И знание, пришедшее без слов:
следующий поезд сюда уже не придёт.
