Месяц назад Орлов вызвал его к себе в кабинет:
— Хочу купить машину «Москвич-412». На авторынке видел подходящий вариант. Нужен человек, который разбирается, чтобы проверил двигатель, ходовую — всё как надо.
Дал Артёму восемнадцать тысяч рублей наличными — огромную сумму. Наказал:
— Поезжай, присмотри. Если всё нормально — бери, торгуйся. Сколько сэкономишь — твоё.
Артём поехал на авторынок. Это было на окраине Куйбышева, в районе Старого ипподрома, где по выходным собирались перекупщики и те, кто продавал машины с рук. Место полулегальное — милиция смотрела сквозь пальцы, потому что иначе вторичного рынка вообще не было бы.
Артём нашёл того самого «Москвича», осмотрел, покрутил, послушал мотор. Машина была нормальная — не идеальная, но за свои деньги вполне.
И тут к нему подошёл мужчина. Невысокий, в очках, аккуратный. Разговорился:
— Выбираешь машину?
Артём кивнул.
Мужчина улыбнулся и сказал:
— А зачем покупать поддержанную, если можно получить новую?
Артём не понял, переспросил.
Мужчина достал из кармана лотерейный билет, развернул газету:
— Вот, смотри — выигрышный номер, главный приз, «Жигули ВАЗ-2106». Билет настоящий, можешь проверить. Мне машина не нужна, продаю билет. Десять тысяч — и он твой.
Артём сначала не поверил. Но мужчина был спокоен, уверен, никуда не торопился. Показал билет на свет, дал в руки.
Артём сверил номер с газетой — совпадал. Подумал: если это правда, то он может купить билет за десять, а Орлову продать дороже. Тот всё равно хотел машину, а тут — новая, с завода, лучше любого «Москвича». И ещё останется на разницу.
Артём согласился. Отсчитал десять тысяч, получил билет. Мужчина пожал руку, пожелал удачи и растворился в толпе.
Артём вернулся домой окрылённый. Показал билет Анне. Она насторожилась:
— Откуда такое счастье?
Но Артём убедил: всё честно, номер совпадает, билет настоящий. Завтра пойду к Орлову, предложу ему вместо «Москвича» взять «Жигули» по билету. Он обрадуется.
На следующий день Артём пришёл к директору. Рассказал про билет. Орлов сначала не поверил, потом взял билет, изучил, позвонил куда-то, проверил номер. Всё сходилось.
Он посмотрел на Артёма, усмехнулся и спросил:
— Сколько хочешь?
Артём назвал сумму — двадцать две тысячи.
Орлов подумал, кивнул. Договорились.
Артём получил деньги, отдал восемнадцать тысяч обратно Орлову — те, что брал на «Москвича». Остались четыре тысячи чистой прибыли. Он был счастлив.
Принёс деньги домой, спрятал под диван. Сказал Анне:
— Вот, заработали. Теперь можем себе что-то позволить.
Она молчала. Ей было не по себе, но спорить не стала.
— А потом? — тихо спросил Волошин.
— Потом Леонид Владимирович пошёл получать выигрыш, — продолжила Анна. — И ему отказали. Сказали, что с билетом проблема, что таких билетов несколько, что идёт проверка.
Он вернулся в ярости. Вызвал Артёма, кричал, обвинял в мошенничестве. Артём клялся, что не знал, что купил билет честно, что его обманули.
Орлов не слушал. Требовал деньги обратно. Все двадцать две тысячи.
Артём не мог. У него было всего семь тысяч — те, что остались после покупки билета и небольших трат. Остальные пятнадцать он отдал продавцу билета.
Орлов не принял объяснений. Сказал: «Разберусь с тобой». И ушёл.
Через два дня Артём вернулся домой мрачный, испуганный. Сказал Анне:
— Прячь деньги. Если что — отдай сразу, не спорь.
Она не поняла, но сделала, как он просил. Спрятала семь тысяч в диван, под обивку.
Артём ходил, как на иголках, оглядывался. Говорил:
— Орлов пригрозил, что пришлёт людей.
Ночью они и пришли.
— Кого он прислал? — спросил Волошин.
— Не знаю, — прошептала Анна. — Артём говорил, что у Орлова есть знакомые. Из тех… из криминала. Он иногда через них дела решал. Нелегальные дела.
Волошин кивнул. Всё становилось ясно.
Орлова взяли на следующий же день. Директор мясокомбината не сопротивлялся, сам пришёл в отделение, когда его вызвали.
Сидел в кабинете следователя — крупный, грузный, с потными ладонями. Сначала молчал, потом сломался:
— Я хотел только вернуть деньги. Не планировал никого убивать. Я просто… я был в отчаянии.
— Почему в отчаянии? — спросил Волошин. — Двадцать две тысячи — деньги большие, но для директора комбината не смертельные.
Орлов поднял глаза. В них была боль — настоящая, глубокая.
— У меня дочь. Елена. Девятнадцать лет. Больна. Редкое заболевание крови. Нужны огромные деньги. Я копил годами. Брал с комбината, продавал налево мясо, колбасы. Накопил.
Но потратить не мог. Откуда у простого директора такие суммы? Проверка придет, вопросы зададут.
Он вытер лицо платком, продолжил:
— Лотерейный билет был моим шансом. Выиграл — легально объясняю деньги. Везу дочь на лечение, спасаю ей жизнь.
Когда Парамонов принёс этот билет, я поверил. Я так хотел поверить. А когда всё рухнуло, я просто сорвался.
— Вы послали убийцу?
— Я послал человека вернуть деньги. Запугать, надавить, но не убивать. Клянусь, не убивать!
— Кого вы послали?
Орлов назвал имя. Виктор Савельев — местный авторитет, специализировался на выбивании долгов.
Его взяли в тот же вечер. Привезли в отделение, посадили напротив Волошина. Савельев был спокоен, даже насмешлив:
— Я в ту ночь был в Сызрани. В командировке, так сказать. Встречался с людьми по делам. Свидетели есть — можете проверить.
Проверили. Алиби оказалось железным. Три человека подтвердили, что Савельев всю ночь был с ними — за двести километров от Куйбышева. Уехал утром, вернулся только к вечеру следующего дня.
Волошин сидел в кабинете, смотрел на протоколы допросов. Орлов заказал месть, но киллер не пришёл. Парамоновых убил кто-то другой. Кто?
Волошин вернулся в Москву с тяжёлым чувством. Убийство семьи Парамоновых осталось нераскрытым. Орлов сидел под арестом за покушение на заказное убийство, но настоящий виновник резни оставался на свободе.
А главное — создатель поддельных билетов продолжал действовать. Сообщения приходили из разных городов. Появились новые покупатели, новые билеты, новые жертвы обмана. Система трещала по швам.
Министр Крутилин собрал экстренное совещание. В его кабинете собрались начальники управлений, представители ОБХСС, эксперты. Атмосфера была гнетущей.
Крутилин ходил вдоль стены, заложив руки за спину, лицо каменное.
— Товарищи, — начал он, и голос его звучал как приговор, — прошло два месяца. Два месяца мы ищем одного человека. Одного. А он продолжает гулять по стране, продавать свои билеты, издеваться над нами.
Вы понимаете, что скоро это выплывет наружу? Что люди перестанут доверять лотереям? Что мы сорвём финансирование Олимпиады?
Никто не отвечал. Все смотрели в стол.
— У кого-нибудь есть идеи? — спросил Крутилин, останавливаясь и глядя на присутствующих. — Или мы так и будем бегать за призраком?
Тогда Волошин встал. Он не спал две ночи, обдумывая план. Рискованный, сложный, но единственный, который мог сработать.
— Товарищ министр, у меня есть предложение.
Все повернулись к нему.
Волошин подошёл к карте СССР, висевшей на стене, показал на города с красными флажками.
— Он узнаёт выигрышные номера из газет. Покупает обычные билеты, ждёт розыгрыша, читает результаты в местной прессе, подделывает номера. Он делает это дома, в своей лаборатории. Значит, он читает газету того региона, где живёт.
— И что вы предлагаете? — спросил Крутилин.
— Подделать тираж, — ответил Волошин. — Провести настоящий розыгрыш, но в газетах напечатать разные номера. В Москве — одни, в Свердловске — другие, в Минске — третьи. Каждый регион получит свой уникальный набор выигрышных номеров.
Когда преступник придет продавать билет, мы по номеру определим, из какой газеты он взял информацию. А значит, узнаем, где он живёт.
В кабинете повисла тишина. Потом один из начальников управления покачал головой:
— Это невозможно. Мы не можем подделать официальный тираж. Это обман населения.
— Мы не обманываем, — возразил Волошин. — Настоящий розыгрыш пройдёт как обычно. Настоящие победители получат свои призы. Просто в газетах будут напечатаны другие номера. Фальшивые.
Преступник подделает билет по фальшивому номеру. Придёт с ним — и мы его вычислим.
Крутилин слушал, прищурившись. Потом кивнул:
— Сколько времени на подготовку?
— Две недели, — ответил Волошин. — Нужно договориться с редакциями газет, напечатать отдельные тиражи для каждого региона, обеспечить секретность. Операция должна быть на высшем уровне. Ни слова никому.
— Делайте, — приказал Крутилин. — Если сработает — награжу. Если нет — сами знаете.
План привели в действие немедленно. Волошин лично встречался с главными редакторами крупнейших областных газет — «Уральского рабочего» в Свердловске, «Советской Белоруссии» в Минске, «Правды Украины» в Киеве.
Объяснял ситуацию, требовал молчания. Редакторы, партийные до мозга костей, понимали серьёзность задачи. Соглашались.
Для каждого региона придумали уникальный набор выигрышных номеров. Волошин сам составлял списки, следил, чтобы нигде не было пересечений. Главный приз — автомобиль «Жигули». В каждой газете присваивался разному номеру билета.
Если преступник подделает билет, номер точно укажет, какую газету он читал.
Розыгрыш провели в начале июня. Настоящий, официальный, с комиссией, с протоколом. Победители определены, призы розданы.
Но в газеты ушли совсем другие цифры. Фальшивые тиражи напечатали ночью, под охраной, тиражом ровно столько, сколько нужно для распространения.
Утром газеты вышли в свет, разошлись по киоскам, почтовым ящикам, подписчикам. И началось ожидание.
Самое мучительное в любой операции. Волошин почти не спал, дежурил в кабинете, ждал звонков.
А вдруг преступник пропустит этот розыгрыш? Вдруг почувствовал неладное и затаился? Вдруг уехал за границу — и вся операция впустую?
Прошла неделя. Тишина. Волошин уже начал терять надежду.
Потом вечером зазвонил телефон. Минск.
— Товарищ полковник, у нас двое пришли за выигрышем. Билеты с номерами по Минской газете. Что делать?
Волошин выдохнул. Сработало.
— Задержите. Опросите. Узнайте, где купили билеты.
Через час — звонок из Свердловска. Там пришли трое. Все с билетами, номера которых были напечатаны только в «Уральском рабочем».
Волошин встал, подошёл к карте, посмотрел на Свердловск. Город на Урале. Крупный промышленный центр. Там живут сотни тысяч человек.
Но теперь география поисков сузилась до одного города.
— Свердловск, — сказал он вслух. — Он здесь. Под носом. Всё время был рядом.
Он вызвал к себе начальника Свердловского управления ОБХСС. Тот прилетел на следующий день.
Волошин дал чёткие указания: поднять списки всех, кто когда-либо работал на Ленинградском монетном дворе и сейчас прописан в Свердловске. Всех, кто имел доступ к технологии печати. Всех, кто увольнялся за последние десять лет. Проверить каждого. Биографии. Место работы. Образ жизни.
— Я хочу знать всё.
— Таких может быть десятки, — сказал начальник.
— Пусть сотни, — ответил Волошин. — Проверим каждого. У нас есть фоторобот. Есть описание. Есть регион. Остался последний шаг.
Работа закипела. Архивы подняли, списки составили. Оказалось, в Свердловске проживают двадцать три человека, так или иначе связанных с Монетным двором.
Начали проверять. Один за другим. Опрашивали соседей, коллег, родственников. Сверяли с фотороботом.
И вот на восемнадцатом по счёту сошлось.
Анатолий Павлович Кузнецов, сорок три года, бывший инженер-химик Ленинградского монетного двора. Уволен в семьдесят втором году по сокращению штатов. Сейчас работает лаборантом в НИИ полимеров.
Живёт один в двухкомнатной квартире на окраине. Соседи описывают как тихого, вежливого, всегда в очках. Фоторобот совпал. Возраст совпал. Профессия совпала.
— Это он, — сказал Волошин, глядя на фотографию Кузнецова из личного дела. — Нашли.
Оперативники выехали по адресу утром. Квартира оказалась пустой. Кузнецов исчез.
Квартира Кузнецова находилась на окраине Свердловска, в типовой пятиэтажке, построенной лет десять назад. Двор с покосившимися качелями, облупившиеся подъезды, запах кошек и капусты. Обычное место, каких тысячи по всей стране.
Оперативники поднялись на четвёртый этаж, постучали в дверь квартиры номер сорок восемь. Тишина. Постучали ещё раз, громче. Никто не открыл.
Вызвали соседку — пожилую женщину в засаленном халате. Она долго возилась с ключами — у неё хранился запасной комплект от квартиры Кузнецова на случай, если что.
Дверь открылась со скрипом. Внутри было пусто, тихо, пахло застоявшимся воздухом. Мебель на месте, вещи на вешалках, посуда в шкафу. Словно хозяин вышел на минутку и сейчас вернётся.
Но пыль на подоконниках говорила об обратном — здесь никто не жил уже больше месяца.
Соседка стояла на пороге, теребила край фартука, смотрела с любопытством.
— Анатолий Павлович? — переспросила она. — Да что с ним случилось-то?
— Когда вы его последний раз видели? — спросил старший группы.
— Ой, давненько уж. Месяц назад, а может, больше. Встретила в подъезде — он с сумкой шёл. Говорю: «Анатолий Павлович, куда это вы?» А он улыбается: «В командировку, мол, на пару недель». Ну и не вернулся пока. Я думала, задержался там.
— Какой он человек был? — уточнили оперативники.
— Тихий, — ответила соседка. — Очень тихий. Вежливый всегда, здоровался, помогал, если что. Один жил, никого к себе не водил. Работал где-то. По вечерам свет горел у него, но музыку не включал, шума не было. Хороший сосед, что говорить.
Обыск начали сразу. Вскрыли шкафы, комоды, заглянули под кровать, проверили антресоли. Искали лабораторию, реактивы, оборудование для подделки билетов. Ничего. Чистота абсолютная.
Книги на полках — классика, научная литература по химии. Одежда аккуратно развешана. Документы в порядке — трудовая книжка, справки, квитанции. Никаких следов преступной деятельности.
Один из оперативников обратил внимание на письменный стол. Ящики пустые — только старые ручки, скрепки, линейка. Но на столешнице, если присмотреться, видны были едва заметные царапины — словно здесь что-то стояло тяжёлое и его недавно убрали. Может, микроскоп? Или лампа?
— Он всё вывез, — сказал оперативник. — Заранее. Знал, что мы придём.
Когда Волошин получил отчёт, он был в бешенстве. Швырнул папку на стол, прошёлся по кабинету, выругался сквозь зубы.
— Почуял? Как?.. — повторял он. — Как он мог знать, что мы на него вышли?
Никто не отвечал. Вопрос висел в воздухе без ответа.
Может, Кузнецов был настолько осторожен, что просто решил исчезнуть после очередной удачной продажи билетов. Может, заметил слежку, которой не было. Может, интуиция подсказала — пора сворачиваться.
Так или иначе, он исчез. Словно растворился.
Объявили всесоюзный розыск. Фотографию Кузнецова разослали во все отделения милиции, на вокзалы, в аэропорты, на пограничные посты.
Ориентировка гласила: «Разыскивается за мошенничество в особо крупных размерах, опасен».
Приметы: сорок три года, среднего роста, худощавый, носит очки в роговой оправе. Особые отметины: шрам на левой руке, едва заметный.
Прошёл месяц. Тишина. Два месяца. Ни одного звонка, ни одного сообщения. Три месяца. Кузнецов словно сквозь землю провалился.
Волошин каждый вечер смотрел на его фотографию, приколотую к доске в кабинете, и думал: «Где ты? Куда ты делся?»
Параллельно отслеживали ещё один важный факт. После операции с фальшивым тиражом новые поддельные билеты перестали появляться. Совсем. Ни в Свердловске, ни в Минске, ни в Киеве, ни где-либо ещё.
Словно преступник прекратил свою деятельность. Или затаился. Или… умер?
— Может, его кто-то убрал? — предположил один из сотрудников на очередном совещании. — Покупатели злились, когда узнавали, что билеты фальшивые. Кто-то из них мог найти его и расправиться.
— Тогда бы тело нашли, — возразил Волошин. — Нет, он жив. Где-то прячется.
Месяцы тянулись в томительном ожидании. Министр Крутилин регулярно вызывал Волошина на ковёр, требовал результатов. Волошин только разводил руками: человек исчез. Испарился.
Единственное утешение — новых подделок нет, значит, угроза для лотереи миновала. Но преступник на свободе. Это было неприемлемо.
Осенью семьдесят восьмого года, когда дело уже начали переводить в разряд «висяков», раздался звонок.
Поздний вечер. Волошин уже собирался домой. Трубку поднял механически, ожидая услышать что-то рутинное.
— Товарищ полковник Волошин? — раздался незнакомый голос. — Начальник исправительной колонии номер шесть, Пермская область, майор Ершов.
— Слушаю, — ответил Волошин, насторожившись.
— У нас тут осуждённый один. Дмитрий Семёнов. Сидит за мелкое хулиганство, три года получил. Так вот, мне сегодня в руки попала ваша ориентировка на Кузнецова. Фотографию посмотрел — очень похож на нашего Семёнова. Очень. Прямо один в один. Только фамилия другая и отчество.
Волошин замер. Сердце забилось чаще.
— Вы уверены?
— Почти. Семёнов у нас с весны сидит, тихий, примерный. Но лицо — как с фотографии. Я бы сказал, это он и есть. Только паспорт у него другой: Дмитрий Васильевич Семёнов, сорок один год, прописан в Перми. Осужден за драку и сопротивление милиции.
— Задержите его, — приказал Волошин. — Никому ни слова. Я вылетаю завтра утром.
Он положил трубку и закрыл глаза. Неужели?.. Неужели этот гениальный преступник настолько хитёр, что подделал себе паспорт и сам сел в колонию, чтобы переждать? Чтобы там, за решёткой, его никто не искал?
Это было безумно. Но это было гениально.
Утром Волошин вылетел в Пермь. С собой взял эксперта-криминалиста и двух оперативников. В колонию приехали к обеду.
Начальник Ершов встретил их лично, провёл в кабинет, велел привезти Семёнова.
Дверь открылась. Вошёл мужчина в тюремной робе — худой, бледный, в очках. Он остановился на пороге, увидел Волошина — и на долю секунды в его глазах мелькнуло что-то: понимание, страх, смирение. Потом лицо стало непроницаемым.
Волошин молча достал фотографию Кузнецова, положил на стол, рядом с личным делом Семёнова.
Две фотографии. Один человек.
— Здравствуйте, Анатолий Павлович, — сказал Волошин тихо.
Кузнецов или Семёнов, стоял молча. Потом медленно кивнул:
— Здравствуйте, гражданин полковник.
Допрос начался в тот же день, в кабинете начальника колонии. Кузнецов сидел напротив Волошина, спокойный, почти безразличный. Руки на коленях, спина прямая. Только глаза за стёклами очков выдавали напряжение — внимательные, настороженные, оценивающие.
— Расскажите, как вы попали сюда под чужим именем, — начал Волошин, не повышая голоса.
Кузнецов усмехнулся устало:
— А вы уже и так всё знаете, гражданин полковник. Зачем спрашиваете?
— Хочу услышать от вас.
— Паспорт подделал, — пожал плечами Кузнецов. — Для меня это не составило труда. После лотерейных билетов простой советский паспорт — детская забава.
Стал Дмитрием Семёновым, сорок один год, житель Перми. Потом пошёл в пивную, напился, устроил драку. Разбил витрину, ударил милиционера, оказал сопротивление. Всё как надо. Получил три года общего режима. Чистая камера, три раза в день кормят, никто не ищет. Идеальное место, чтобы пересидеть бурю.
— Вы рассчитывали, что через три года о вас забудут?
— Именно, — кивнул Кузнецов. — Думал, вы устанете искать, переключитесь на другие дела. Выйду, начну новую жизнь под новым именем. Может, уеду в другой город, найду работу. Спокойно доживу свой век.
— Но не получилось.
— Не получилось, — согласился Кузнецов. — Вы оказались упорнее, чем я думал.
Волошин открыл папку, достал фотографии лотерейных билетов, разложил на столе.
— Вы признаёте, что подделывали эти билеты?
— Признаю, — ответил Кузнецов без колебаний. — Зачем отпираться? Вы и так всё знаете.
— Расскажите технологию.
Кузнецов откинулся на спинку стула, закрыл глаза, словно вспоминая.
— Покупал обычные лотерейные билеты — несколько штук перед каждым розыгрышем. Ждал, когда опубликуют результаты. Выбирал главный приз — автомобиль. Потом в домашней лаборатории вытравливал старые номера специальным реактивом. Состав я разработал сам за шесть лет экспериментов. Органические кислоты, растворители, точная дозировка.
Реактив растворял краску, не повреждая бумагу. Потом наносил новые цифры — типографским способом, с помощью самодельного клише и той же краски, что используется на монетном дворе. У меня остались запасы ещё с прежней работы.
— Сколько времени уходило на один билет?
— Часа три–четыре. Ювелирная работа. Одно неверное движение — и билет испорчен. Но я был аккуратен. Из ста попыток — девяносто восемь удачных.
Волошин слушал, записывал. Потом спросил то, что давно хотел спросить:
— Зачем? Вы же талант. Инженер-химик, пятнадцать лет стажа на монетном дворе. Могли работать, приносить пользу государству. Зачем пошли на преступление?
Кузнецов открыл глаза. В них впервые мелькнуло что-то живое — боль, обида, ярость.
— Меня выбросили, — сказал он тихо. — Как ненужное. Пятнадцать лет я отдал монетному двору. Пятнадцать лет берёг секреты, совершенствовал технологии, защищал государство от фальшивомонетчиков.
А потом пришло сокращение штатов. И меня, одного из лучших специалистов, уволили. Без выходного пособия, без благодарности. Просто: «До свидания, Анатолий Павлович, вы больше не нужны».
— И вы решили отомстить?
— Я решил доказать, — поправил Кузнецов. — Доказать, что я лучше вас всех. Что ваша система, ваша охрана, ваши эксперты — ничто по сравнению с моим умом. Я хотел, чтобы вы поняли: выбросили гения. А гений не прощает.
Волошин молчал. Он понимал эту боль. Вспоминал брата, талантливого химика, которого система загубила. Сколько их таких по стране — людей с огромным потенциалом, которых использовали, выжимали и выбрасывали.
— Где деньги? — спросил Волошин, меняя тему. — Вы заработали на билетах не меньше ста пятидесяти тысяч рублей. Где они?
Кузнецов усмехнулся:
— Растратил. Рестораны, гостиницы, поезда. Я ездил по стране, жил хорошо. Ел в лучших местах, пил французский коньяк, носил импортные костюмы. Наслаждался жизнью, которую мне не давала система.
— Не верю, — сказал Волошин. — Сто пятьдесят тысяч за год не растратишь, даже если очень постараться.
— Верьте, не верьте, — пожал плечами Кузнецов. — Денег нет. Можете обыскать мою квартиру, поднять все счета, проверить всё, что хотите. Не найдёте.
И не нашли. Квартиру обыскали ещё раз, подняли банковские записи, опросили соседей, коллег. Ничего. Никаких крупных покупок, никаких вкладов, никаких тайников. Деньги действительно исчезли.
---
Суд состоялся в начале семидесятых девятого года. Закрытый процесс, без журналистов, без свидетелей. Только судьи, прокурор, адвокат и сам обвиняемый.
Кузнецова обвиняли в хищении государственной собственности в особо крупных размерах, в подделке государственных документов, в мошенничестве. Каждая статья тянула на годы лагерей.
Прокурор требовал высшую меру наказания. Адвокат пытался смягчить приговор, ссылался на отсутствие судимостей, на признание вины, на чистосердечное раскаяние. Но это было бесполезно.
Преступление слишком громкое, слишком дерзкое. Государство не могло простить.
Волошин присутствовал на процессе. Когда судья зачитывал приговор — расстрел, конфискация имущества, — Кузнецов стоял спокойно, без эмоций. Словно это касалось не его.
После оглашения приговора Волошин подошёл к нему в коридоре, перед отправкой в камеру смертников.
— Последний вопрос, — сказал он. — Семья Парамоновых. Вы их убили?
Кузнецов посмотрел на него долгим взглядом.
— Я билеты делал, гражданин полковник. Не убивал. Мои руки не для «мокрых» дел.
— Но кто-то убил. Из-за ваших билетов.
— Из-за жадности, — поправил Кузнецов. — Из-за системы, которая толкает людей на преступления. Вы ищете виноватых не там.
Волошин хотел возразить, но Кузнецова уже увели.
Доказательств его причастности к убийству не было. Только косвенные улики, домыслы. Недостаточно для обвинения. Дело Парамоновых так и осталось нераскрытым.
Осенью 1979 года приговор привели в исполнение. Анатолий Павлович Кузнецов был расстрелян в подвале тюрьмы на Лубянке.
Перед казнью он отказался от последнего слова, отказался от свидания с родственниками — их у него не было. Просто принял смерть молча, с тем же спокойствием, с каким жил.
Дело закрыли. Министр Крутилин лично поблагодарил Волошина за работу, вручил грамоту. Лотереи продолжили приносить деньги. Олимпиада состоялась. Всё вернулось в норму.
Но тайна осталась. Куда делись сто пятьдесят тысяч рублей? И кто на самом деле убил семью Парамоновых?
Ответы на эти вопросы придут позже. Много позже.
---
Прошёл год после казни Кузнецова. Осень семьдесят девятого сменилась зимой, потом весной, летом. Жизнь шла своим чередом.
Волошин продолжал работать, раскрывал новые дела, ловил новых преступников. Дело о поддельных лотерейных билетах было закрыто, подшито в архив, забыто. Почти забыто.
В детском санатории под Ленинградом, куда после трагедии отправили Максима Парамонова, стояла тихая осень. Жёлтые листья кружились за окнами, дети играли на площадке, смеялись, бегали.
Максим сидел в стороне, молчаливый, отрешённый. Ему было восемь лет, но глаза казались старше — пустые, потухшие, словно в них уже ничего не отражалось.
Год назад, после той ночи, он перестал говорить. Совсем. Врачи ставили диагноз — посттравматический мутизм. Психолог работала с ним каждый день, пыталась вытащить из молчания, но бесполезно.
Мальчик рисовал, играл, ел, спал, но не произносил ни слова. Врачи говорили: возможно, навсегда.
И вдруг, в один из октябрьских дней, во время занятий с психологом, Максим заговорил.
Они сидели за столом, рисовали цветными карандашами. Психолог Ольга Петровна, женщина терпеливая и добрая, просила мальчика нарисовать что-нибудь хорошее — солнце, дом, маму.
Максим молча рисовал человечков. Четыре фигурки. Две большие, две маленькие. Семья.
— Это кто? — спросила Ольга Петровна мягко.
Максим смотрел на рисунок, не поднимая глаз. Потом вдруг, тихо, едва слышно, произнёс:
— Дядя Витя сказал, что папа не должен был умирать. Он плакал.
Ольга Петровна замерла. Сердце забилось так громко, что казалось, мальчик должен услышать.
— Максим, — позвала она осторожно, — ты говоришь?
Мальчик кивнул, не отрывая взгляда от рисунка.
— Дядя Витя был хороший. Он не хотел. Но всё пошло не так.
Ольга Петровна немедленно связалась с руководством санатория. Те — с органами.
Через два дня в санаторий приехал Волошин. Он думал, что это дело давно позади, но телефонный звонок вернул его обратно — в ту ночь, в квартиру на улице Победы, к трём трупам и мальчику под диваном.
Разговаривать с Максимом решили осторожно, через игру. Волошин сидел в стороне, наблюдал. Ольга Петровна задавала вопросы мягко, ненавязчиво.
Мальчик отвечал короткими фразами, но постепенно раскрывался.
— Расскажи, что было той ночью, — попросила психолог.
Максим взял в руки игрушечного солдатика, повертел его.
— Пришёл человек в очках. Дядя Витя. Он говорил с папой. Тихо сначала. Потом громче. Папа кричал, что не знал, что билет плохой. Дядя Витя говорил, что хочет вернуть деньги, что папа не должен был пострадать. Они спорили.
— А потом?
— Потом папа схватил нож. Со стола. Он испугался, думал, что дядя Витя его убьёт. Дядя Витя отступил, поднял руки. Говорил: «Не надо, я не за этим пришёл». Но папа не слушал.
Бабушка закричала, побежала к телефону. Дядя Витя её остановил. Толкнул. Она упала. Сильно. И не вставала больше.
Максим замолчал, сжимая солдатика.
Ольга Петровна подождала, потом спросила:
— Что было дальше?
— Папа кинулся с ножом. Они дрались. Денис выбежал из комнаты, хотел помочь. Дядя Витя его не видел, ударил. Денис упал. Потом папа ранил дядю Витю. В руку. Кровь пошла.
Дядя Витя схватил кочергу и ударил папу. Один раз. Папа упал. Всё стало тихо.
Волошин слушал, и внутри всё переворачивалось. Это была не казнь. Это была драка. Несчастный случай, переросший в трагедию.
— А ты где был? — спросила психолог.
— Под диваном. Спрятался, когда крики начались. Видел всё через щель.
Дядя Витя сидел на полу, держал руку. Там кровь была. Он смотрел на меня. Долго. Потом заплакал.
Достал из кармана деньги, положил в диван. Сказал: «Прости, я хотел вернуть. Я не хотел, чтобы так вышло. Прости меня».
— Он ушёл?
— Да. Медленно. Держал руку. Хромал. Закрыл дверь тихо.
Я стучал ногами, чтобы кто-то услышал. Долго стучал.
Волошин вышел из комнаты, прислонился к стене, закрыл глаза.
— Значит, так…
Кузнецов пришёл не убивать. Он пришёл вернуть деньги. Узнал, что Парамонов — не жирный кот, не спекулянт, а простой рабочий, обманутый так же, как и другие. Хотел исправить ошибку.
Но Парамонов испугался, решил, что пришёл киллер Орлова. Начал защищаться. И всё пошло не так.
Вернувшись в Москву, Волошин поднял архивное дело. Перелистывал пожелтевшие страницы, смотрел фотографии с места преступления. И вдруг нашёл то, что раньше пропустил.
В медицинской карте Кузнецова, составленной в колонии, была запись медсестры: «Шрам на левом плече, свежий. Дата заживления — конец апреля 1978 года». День убийства Парамоновых.
Потом — обрывок бумаги, найденный под диваном и подшитый к делу как несущественная улика. Волошин отправил его на почерковедческую экспертизу.
Результат пришёл через неделю: почерк Кузнецова. Текст, написанный дрожащей рукой: «Я не хотел. Простите».
Последний кусок пазла нашёлся случайно. Максим во время одного из разговоров упомянул деталь, которую никто не проверял:
— Он сказал, что дядя Витя, уходя, задел ногой книжную полку, и оттуда упала книга.
Волошин вернулся в квартиру Кузнецова, которая всё ещё стояла опечатанной. Нашёл полку, проверил книги.
За одной из них, в узкой щели между полкой и стеной, лежала тетрадь. Дневник.
Волошин читал его ночью, в своём кабинете, при свете настольной лампы. Записи велись несколько лет.
Сначала — планы, расчёты, химические формулы. Потом — описание успешных подделок, продаж, встреч с покупателями. Кузнецов писал о каждом: «директор такой-то, заведующий такой-то». Все люди с деньгами, с властью, с нечистыми доходами. Он обманывал их без сожаления.
Но последние страницы были другими.
«Сегодня узнал, что один из покупателей — Артём Парамонов, простой механик. Не директор. Не спекулянт. Рабочий. Он купил билет на последние деньги, хотел помочь семье. Я обманул не жирного кота, а честного человека. Не могу с этим жить. Завтра еду в Куйбышев, верну ему деньги. Должен исправить ошибку».
Следующая запись, короткая, сделанная дрожащей рукой:
«Я убил троих. Невинных. Пришёл вернуть деньги, а убил. Артём испугался, думал, что я киллер. Защищался. Бабушка побежала к телефону — я толкнул, она умерла. Мальчик выбежал — я ударил, он умер. Артём ранил меня — я ответил, он умер. Я хотел как лучше. Я убил семью. Я хуже тех, кого ненавидел. Я чудовище».
Последняя запись:
«Я принимаю смерть. Но не за билеты — за трёх невинных. Пусть Максим вырастет и узнает: я не хотел. Система сделала меня преступником. Но я сам выбрал этот путь. Я сам взял в руки кочергу. Прости меня, Артём. Прости, Денис. Прости, Максим».
Волошин закрыл дневник. За окном светало.
---
Он вышел на пенсию через год. Дожил до распада Союза, до новых времён. Но дневник Кузнецова хранил до конца.
А Максим Парамонов вырос. В 1985 году поступил на химический факультет университета.
Когда его спросили, почему выбрал эту специальность, ответил:
— Дядя Витя был плохим человеком. Но гением. Я хочу быть гением для добра. Чтобы папа гордился.