Весной 1978 года в Свердловске начинается расследование, которое всколыхнёт всю страну: в нескольких городах одновременно появляются выигрышные лотерейные билеты с одинаковым номером на автомобиль «Жигули». За этим стоит не просто мошенник, а человек с редким талантом и глубокой обидой на систему. Его действия запускают цепочку трагедий, в которой переплетаются жадность, отчаяние, совесть и кровь. А в центре всего — молчаливый мальчик, который единственный знает правду.
Апрель 1978 года выдался на Урале по-весеннему обманчивым. В Свердловске ещё лежал подтаявший снег, но люди уже сменили тяжёлое пальто на плащи и куртки, торопились по своим делам с той особенной надеждой, которую приносит первое тепло.
Сберкасса на улице Ленина работала как обычно — размеренно, неспешно, под мерное постукивание счёт и шорох купюр. Очередь растянулась от окошка номер три почти до самого входа. Люди стояли терпеливо, привычно: кто-то листал газету, кто-то переминался с ноги на ногу, поглядывая на часы. Пахло казёнными чернилами, сыростью от мокрых галош и дешёвым одеколоном, который так любили носить мужчины в те годы.
Валентина Петровна сидела за своим окошком уже столько лет, что могла обслуживать посетителей почти не глядя. Толстые пальцы с обручальным кольцом, врезавшимся в плоть, порхали над счётами с удивительной лёгкостью. Она знала каждую морщинку на своих затёртых бланках, каждую закорючку в ведомостях.
За двадцать лет через её окошко прошли тысячи людей с их мелкими радостями и горестями — получить зарплату, отправить перевод, внести в сберкнижку накопленные рубли. Но такого она не видела никогда.
Первым пришёл Игорь Михайлович Зайцев, директор швейной фабрики номер семь. Солидный мужчина лет пятидесяти, в добротном сером костюме, с аккуратно подстриженными усами и уверенным взглядом человека, привыкшего командовать.
Он положил на потёртое дерево подоконника лотерейный билет и удостоверение личности, привычным жестом поправил очки и произнёс тоном, не терпящим возражений:
— Пришёл за выигрышем. Автомобиль «Жигули ВАЗ-2106». Номер билета совпадает с опубликованным в «Уральском рабочем». Проверьте, пожалуйста.
Валентина Петровна взяла билет, достала из ящика вырезку из газеты, где чёрным по белому было напечатано: «Главный приз — автомобиль ВАЗ-2106, билет номер...». Номера совпали. Она кивнула, привычно заполнила бланк, попросила расписаться и сказала, что в течение десяти дней ему сообщат о дате получения приза.
Зайцев удовлетворённо хмыкнул, забрал свои бумаги и направился к выходу, уже мысленно представляя себя за рулём «вишнёвой шестёрки».
Через полчаса в очереди появился второй — Борис Фёдорович Морозов, заведующий продовольственным складом, мужчина грузный, с красноватым лицом и тяжёлым дыханием. Он вытер платком вспотевший лоб и протянул в окошко точно такой же билет — с тем же номером.
Валентина Петровна почувствовала, как что-то неприятно кольнуло в груди. Она взяла билет, поднесла ближе к глазам, сверила с газетной вырезкой. Номер совпадал до последней цифры. Она посмотрела на Морозова, потом на дверь, куда только что вышел Зайцев, потом снова на билет.
— Товарищ, а вы уверены, что этот билет ваш? — спросила она осторожно.
— Конечно, уверен, — буркнул Морозов. — Сам покупал. Месяц назад. Вот он, настоящий, со всеми печатями. Что, проблемы какие?
Валентина Петровна позвала старшего кассира. Та пришла, нахмурилась, велела Морозову подождать и скрылась в подсобке. Вернулась минут через пять с начальником отделения — щуплым мужчиной в пенсне, который всегда говорил тихо, но веско.
Он взял билет, повертел его на свет, провёл пальцем по бумаге, посмотрел через увеличительное стекло. Потом вздохнул и сказал:
— Билет настоящий. Но тут какая-то ошибка. Подождите, гражданин, мы разберёмся.
К обеду пришёл третий — Степан Алексеевич Волков, директор мебельного комбината, человек спокойный, обстоятельный, с папкой под мышкой.
Он даже не удивился, когда ему сказали подождать, просто кивнул, сел на деревянную скамью у стены и достал из кармана газету. На вопрос, откуда у него билет, ответил коротко:
— Купил. С рук. После розыгрыша. Проверил номер в газете — мой. Заплатил девять тысяч. Всё по-честному.
К этому моменту в кабинете начальника отделения уже сидели все трое, а на столе лежали три абсолютно одинаковых билета с одним и тем же выигрышным номером.
Вызвали эксперта из областного управления. Тот приехал с чемоданчиком, разложил на столе какие-то приборы, реактивы, лупы. Долго изучал каждый билет под лампой, царапал ногтем бумагу, нюхал краску. Наконец выпрямился и развёл руками:
— Все три подлинные. Напечатаны на монетном дворе, бумага та самая, защитные волокна на месте, краска оригинальная. Но это невозможно. На одном тираже не может быть трёх билетов с одинаковым номером. Это исключено технологически.
Начальник отделения снял пенсне, протёр его платком дрожащими руками. Он понимал, что это уже не его уровень. Это что-то большое, страшное, непонятное.
Он поднял трубку телефона, набрал номер областного управления МВД и доложил ситуацию. На том конце провода воцарилась долгая тишина, потом раздался сухой голос:
— Никого не отпускайте. Билеты изъять. Мы выезжаем.
К вечеру в сберкассе появились люди в штатском — молчаливые, собранные, с жёсткими лицами. Они забрали билеты, опросили всех троих «счастливчиков», записали их показания.
Зайцев негодовал, требовал объяснений, грозился жаловаться в обком. Морозов хмуро молчал, сжимая кулаки. Волков просто сидел и ждал.
Всех троих отпустили только к ночи, предупредив, что дело будет расследоваться и с ними свяжутся дополнительно.
Валентина Петровна уходила домой последней. Она закрывала сейф, когда в дверь просунулась голова коллеги из соседнего окошка:
— Валь, а говорят, там ещё четвёртый объявился. Только в Куйбышеве. Тоже с таким же билетом. Представляешь?
Валентина Петровна не ответила. Она просто стояла с ключами в руках и смотрела в пустоту. За двадцать лет работы она видела всякое — и пьяных, и скандалистов, и мошенников с поддельными квитанциями. Но чтобы государственная лотерея, чтобы настоящие билеты, напечатанные на монетном дворе, оказались одинаковыми… Нет, такого не бывало.
А в это время, за полторы тысячи километров от Свердловска, в Москве, в высоком здании на Огарёва, полковник Геннадий Сергеевич Волошин сидел в своём кабинете и разбирал бумаги. День выдался тяжёлым, спина ныла, в висках стучало. Хотелось домой, к жене, к горячему ужину, к тишине.
Но перед уходом секретарша принесла пакет с грифом «особой важности». Волошин нахмурился, распечатал.
Внутри лежали три лотерейных билета в прозрачных файлах и записка на бланке областного управления МВД:
«Товарищ полковник, направляем вещественные доказательства по делу о фальсификации государственной лотереи. Все три билета признаны экспертизой подлинными. Четвёртый билет с аналогичным номером изъят в Куйбышеве. Жду указаний».
Волошин медленно разложил билеты на столе, посмотрел на одинаковые номера, потом на календарь: 20 апреля 1978 года. До Олимпиады чуть больше двух лет. Лотереи кормили значительную часть олимпийского бюджета. Если этот скандал выплывет наружу, доверие к лотереям рухнет. А если рухнет доверие — рухнут деньги.
А если рухнут деньги?.. Он закрыл глаза и потер переносицу. Потом взял трубку телефона и сказал коротко:
— Собрать группу. Завтра в восемь утра. Всех лучших.
Чтобы понять, почему три одинаковых лотерейных билета стали делом государственной важности, нужно вернуться немного назад и вспомнить, чем были лотереи для советского человека.
Это была не просто игра. Это был шанс. Единственный легальный способ получить то, что иначе достать было почти невозможно.
В Советском Союзе семидесятых годов существовало странное противоречие. С одной стороны — полки магазинов, заставленные банками с зелёным горошком, сгущёнкой и кильками в томате. С другой — абсолютная пустота там, где должны были стоять холодильники, стиральные машины, телевизоры.
Дефицит был не просто словом — он был образом жизни. Люди привыкли записываться в очереди на мебель за полгода вперёд, отмечаться каждую неделю в специальных журналах, чтобы не потерять своё место.
Пылесос? Считай, что повезло, если за полгода достанешь. А про автомобиль вообще молчок. Машина в те годы была не средством передвижения, а символом. Символом достатка, положения, успеха.
Простой инженер или учитель могли мечтать о «Москвиче» или «Жигулях», но мечты эти были из разряда несбыточных. Чтобы купить автомобиль легально, нужно было встать в очередь. Очередь растягивалась на десять, пятнадцать, а то и двадцать лет. Люди записывались молодыми, а получали машину уже с сединой в волосах. Иные так и не доживали.
Кто-то умирал, кто-то переезжал в другой город и терял своё место, кто-то просто махал рукой — надоело ждать.
Конечно, существовал и чёрный рынок. На окраинах городов, в полуподпольных местах, где милиция смотрела сквозь пальцы, собирались люди с деньгами и люди с машинами. Поддержанную «Волгу» можно было купить за двадцать пять тысяч рублей, «Жигули» — за пятнадцать–восемнадцать, если повезёт.
Но это были огромные деньги. Средняя зарплата инженера составляла сто двадцать рублей в месяц. Врач получал чуть больше. Учитель — и того меньше. Накопить пятнадцать тысяч, даже откладывая половину зарплаты, можно было лет за десять. И это если не есть, не одеваться, не жить.
Вот тут-то и появлялась лотерея. Билет денежно-вещевой лотереи стоил всего пятьдесят копеек. Полтинник. Меньше, чем буханка белого хлеба. Меньше, чем бутылка портвейна.
Его покупали в сберкассах, в газетных киосках, на почте. Иногда кассиры в магазинах предлагали билет вместо мелочи на сдачу — не откажешь же, смешно из-за копеек спорить. Люди брали не раздумывая. Потерять полтинник не жалко, а вдруг повезёт.
Призовой фонд печатался в газетах после каждого тиража. Там были всякие радости советской жизни — велосипеды, швейные машинки, радиоприёмники, ковровые дорожки, сервизы. Денежные выигрыши тоже разыгрывались — от трёх рублей до нескольких тысяч.
Но главное, ради чего миллионы людей покупали эти билеты, — автомобиль. Обычно один на весь тираж. «Москвич-412» или «Жигули ВАЗ-2106». «Вишнёвая шестёрка» с хромированными бамперами и мягкими сиденьями. Мечта.
Шанс выиграть был ничтожным — один к нескольким миллионам. Но люди верили. Верили, потому что альтернативы не было.
Легально разбогатеть в Советском Союзе было практически невозможно. Частного бизнеса не существовало, спекуляция каралась законом, дополнительные заработки строго контролировались. Оставалось или воровать, или ждать повышения по службе, или надеяться на чудо. Лотерея и была этим чудом.
Государство это прекрасно понимало и активно поддерживало азарт. Тиражи проводились девять раз в год, результаты публиковались во всех центральных газетах. Победители иногда показывали в новостях: счастливчик получает ключи от новенькой машины, улыбается, благодарит партию и правительство.
Всё честно, всё прозрачно, всё по закону. Система работала безотказно, и люди доверяли ей. Потому что государство не обманывало. Если написано, что разыгрывается автомобиль, — значит, разыгрывается. Если твой номер выпал, — получишь приз. Обязательно получишь.
Но была у лотерей и другая сторона, скрытая от обычных граждан. Деньги, которые собирались от продажи билетов, шли не просто в казну. Они финансировали важные проекты.
В конце семидесятых главным таким проектом была Олимпиада 1980 года. Москва готовилась принять весь мир — строились стадионы, гостиницы, дороги. Денег требовалось немыслимое количество. И почти четверть всех затрат покрывалась за счёт лотерей.
368 миллионов рублей — такую сумму удалось собрать благодаря тому, что люди по всей стране покупали билеты за полтинник и мечтали о «Жигулях».
Когда информация о поддельных билетах дошла до Москвы, до самого министра внутренних дел, Пётр Фёдорович Крутилин понял всю серьёзность ситуации мгновенно.
Он был человеком жёстким, прошедшим войну, партийным до мозга костей. Таких, как он, ничем не проймёшь — ни слезами, ни уговорами.
Но когда на его стол легли три одинаковых билета и доклад о четвёртом, он побледнел.
Совещание в его кабинете собралось экстренное. Присутствовали заместители, начальники управлений, полковник Волошин.
Крутилин стоял у окна, заложив руки за спину, смотрел на Москву, на крыши домов, на весеннее небо. Потом резко обернулся и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.
— Если скандал с этими билетами всплывёт, провалим финансирование Игр! — сказал он, глядя в глаза каждому. — Люди перестанут доверять лотереям. Перестанут покупать. Деньги иссякнут. А у нас до Олимпиады два года. Два года, товарищи! Вы понимаете, что это значит? Это значит, что мы подведём страну. Подведём партию. Подведём весь советский народ!
Он прошёлся по кабинету, тяжело дыша.
— Найдите мерзавца, — произнёс он тихо, но каждое слово прозвучало как приказ. — Любой ценой. Я не хочу знать, как вы это сделаете. Хочу знать только одно — когда он будет у нас. Всё остальное — ваши проблемы. Свободны.
Волошин вышел из кабинета последним. Он знал, что теперь это дело станет главным в его жизни. Что спать он будет мало, а давление сверху будет только нарастать.
Но он также знал другое: где-то там, в огромной стране, ходит человек, который сумел обмануть систему. Человек, который подделал то, что подделать невозможно. И этот человек должен быть найден.
Волошин не стал тянуть время. Уже на следующее утро в его кабинете собралась оперативная группа — восемь человек: лучшие сыщики отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Все опытные, все проверенные, все с горящими глазами. Для таких людей сложное дело было не наказанием, а вызовом.
Волошин разложил на столе билеты, показал заключение экспертов и сказал коротко:
— Товарищи, перед нами преступление, которого в советской криминальной практике ещё не было. Кто-то подделывает государственные лотерейные билеты. Подделывает настолько качественно, что эксперты не могут отличить фальшивку от оригинала.
Наша задача — найти этого человека раньше, чем скандал станет достоянием общественности. Времени у нас мало. Вопросы есть?
Вопросов не было. Была только работа.
Первая версия напрашивалась сама собой — утечка на производстве. Лотерейные билеты печатались на Ленинградском монетном дворе — режимном предприятии, где изготавливали не только деньги, но и ордена, медали, паспорта — всё, что требовало высочайшей защиты от подделок.
Туда просто так не попадёшь, там каждый винтик на учёте, каждый человек проверен. Но если кто-то из своих решил подзаработать, напечатав несколько лишних билетов, это объяснило бы их безупречное качество.
Директора Монетного двора вызвали в Москву телеграммой. Приехал он на следующий день бледный, встревоженный, с портфелем, набитым документами.
Александр Иванович Романов, шестидесяти двух лет, в партии с 1945 года, беспорочная биография, три правительственных награды. Человек системы, для которого малейшее подозрение в недобросовестности было хуже смерти.
Его посадили в кабинете напротив Волошина, предложили чаю. Романов отказался. Руки у него дрожали, когда он открывал портфель.
— Товарищ директор, — начал Волошин спокойно, — нам нужно понять, возможна ли утечка билетов с вашего предприятия.
— Технически возможно? — переспросил тот.
Романов выпрямился, словно его ударили.
— Товарищ полковник, я руковожу Монетным двором семнадцать лет. За это время у нас не пропало ни одной купюры, ни одного бланка. Утечка исключена. Абсолютно исключена.
— Объясните, почему, — попросил Волошин.
Романов достал из портфеля схемы, развёрнул их на столе. Говорил быстро, сбивчиво, но по делу. Производство билетов было устроено так, что каждый этап контролировался отдельно.
Сначала изготавливалась бумага — специальная, с защитными волокнами, которые видны только под ультрафиолетом. Потом печать в несколько прогонов разными красками с использованием клише, которые хранились в сейфах. Нумерация наносилась отдельно, автоматически — каждый номер фиксировался в журнале.
Готовые билеты пересчитывались трижды, упаковывались, опечатывались и отправлялись в Госбанк под конвоем. Любая недостача, хоть на один билет, вызвала бы немедленное расследование.
— Вы понимаете, — говорил Романов, вытирая платком вспотевший лоб, — чтобы напечатать лишний билет, нужно пройти все эти этапы. Украсть бумагу. Получить доступ к клише. Провести через печатные машины. Нанести нумерацию. И всё это незамеченным. Это невозможно. Физически невозможно.
Волошин слушал внимательно, кивал, делал пометки. Потом спросил:
— А если кто-то из ваших сотрудников решил вынести несколько билетов уже готовых? До отправки?
— Невозможно, — повторил Романов. — На выходе — досмотр. Каждый работник проходит через проходную, где его проверяют. Досмотр на проходной — личный осмотр, сумки, карманы. Вынести оттуда хоть один билет — это всё равно, что вынести пачку денег. Нереально.
— Но билеты настоящие, — сказал Волошин тихо. — Эксперты подтверждают. Значит, кто-то всё-таки смог.
Романов молчал. Он сидел, сжав руки в кулаки, и смотрел в стол. Волошин видел, что этот человек говорит правду. Он не покрывает воров, не скрывает недостачу. Он искренне не понимает, как такое могло произойти.
Тем не менее, проверка была назначена. В Ленинград выехала целая бригада — оперативники, эксперты, ревизоры. Они подняли всю документацию за последние два года, сверили остатки, опросили работников.
Особое внимание уделили тем, кто имел доступ к печатным машинам, клише, к складам готовой продукции. Проверяли биографии, связи, образ жизни. Искали тех, кто мог бы пойти на риск ради денег — алкоголиков, должников, азартных игроков.
Нашли несколько человек с мелкими нарушениями трудовой дисциплины, одного уволили за пьянство. Но никаких следов причастности к подделке билетов ни у кого.
Ревизия показала: всё на месте, всё сходится до последнего билета. Утечки не было.
Параллельно допрашивали «счастливчиков», которые пришли за выигрышем. Их уже набралось шестеро: трое в Свердловске, один в Куйбышеве, двое в Киеве.
Все рассказывали примерно одно и то же. Билет купили не до розыгрыша, а после, когда результаты уже были опубликованы в газетах. Купили с рук у незнакомого человека, который сам подошёл и предложил сделку.
Цена была разной — от восьми до восемнадцати тысяч рублей, в зависимости от того, насколько покупатель умел торговаться. Продавец объяснял просто:
— Машина мне не нужна, продаю билет дешевле, чем стоит приз. Всё в выигрыше.
Покупатели были люди не бедные — директора, заведующие, начальники. Те, у кого водились деньги, но тратить их открыто было опасно — могли задать неудобные вопросы: откуда такие суммы?
Лотерейный выигрыш решал проблему. Легальный способ объяснить крупную покупку. Многие даже не задумывались, откуда у продавца билет с выигрышным номером. Жадность затмевала осторожность.
Но была одна деталь, которая повторялась в каждом показании — продавец.
Все описывали его почти одинаково: невысокий мужчина, лет сорока–сорока пяти, худощавый, в очках, всегда аккуратно одетый. Говорит вежливо, спокойно, без наглости. Не торопится, не давит. Просто предлагает сделку, показывает билет, показывает газету с номером.
Если человек соглашается, назначает встречу, получает деньги, передаёт билет. Если отказывается — кивает и уходит. Никаких угроз, никакой суеты.
По этим описаниям составили фоторобот. Обычное лицо. Тысячи таких ходят по улицам каждого советского города. Очки, короткая стрижка, ничего приметного. Такого не вычислишь в толпе, не запомнишь через день.
Волошин повесил фоторобот на стену своего кабинета, рядом с картой СССР. На карте уже висели красные флажки: Свердловск, Киев, Минск, Куйбышев.
Четыре города, разбросанные по огромной стране. Расстояние между ними — тысячи километров. Но человек появлялся то тут, то там, продавал билеты, исчезал. Ни одного свидетеля, который бы видел, на чём он уезжает, куда направляется.
Призрак.
Волошин стоял у карты, курил, смотрел на флажки. В голове складывался портрет.
Человек образованный — раз умеет подделывать билеты такого уровня. Знает технологию печати, химию, полиграфию. Скорее всего, работал на монетном дворе или в похожем месте.
Осторожный, методичный, нежадный — продаёт билеты по цене ниже выигрыша, не наживается сверх меры. Мобильный — разъезжает по стране, не боится расстояний. И главное — уверенный в себе. Настолько уверенный, что не боится встречаться с покупателями лично.
— Он разъезжает по стране, — сказал Волошин вслух, хотя в кабинете никого не было. — Как призрак.
Но призраков не бывает. Рано или поздно он ошибётся. Оставалось только ждать этой ошибки. И верить, что она случится раньше, чем министр Крутилин потеряет терпение.
Когда стало ясно, что утечки с монетного двора не было, билеты отправили на углублённую химическую экспертизу. Волошин лично отвёз их в лабораторию научно-исследовательского института криминалистики, что на Петровке.
Там работали лучшие специалисты страны — люди, которые могли определить состав чернил по одной капле, распознать подделку документа по едва заметному изменению структуры бумаги. Если кто и мог найти разгадку, то только они.
Главным экспертом назначили Николая Андреевича Соколова — человека уже пожилого, с всклокоченной седой шевелюрой и вечно испачканными реактивами пальцами.
Он проработал в криминалистике тридцать лет. Через его руки прошли тысячи поддельных документов, фальшивых денег, изменённых паспортов. Говорили, что Соколов мог прочитать историю бумаги, как другие читают книгу.
Волошин доверял ему безоговорочно.
Соколов взял билеты, разложил на белом столе под яркой лампой, надел увеличительные очки. Молча изучал минут двадцать, потом поднял глаза и сказал:
— Это не подделка в привычном смысле. Это переделка.
— Что значит «переделка»? — уточнил Волошин.
— Билеты настоящие, — объяснил Соколов, указывая пинцетом на один из них. — Бумага оригинальная, краска оригинальная, печать оригинальная. Всё напечатано на монетном дворе. Но номера изменены. Кто-то вытравил старые цифры и впечатал новые.
Волошин подошёл ближе, вглядываясь в билет. Невооружённым глазом ничего не было заметно. Цифры выглядели точно так же, как все остальные элементы — чёткие, ровные, без малейших признаков вмешательства.
— Как это вообще возможно? — спросил он.
Соколов достал из шкафа микроскоп, закрепил билет на предметном столике, покрутил винты настройки. Посмотрел сам, затем отступил, пригласив Волошина взглянуть.
Под увеличением открылась другая картина. Там, где должны были быть цифры номера, бумага была чуть тоньше, структура волокон слегка нарушена. Едва заметно, на грани восприятия, но для опытного глаза очевидно.
— Видите? — Соколов показал на микроскопические изменения. — Здесь применили химический реактив, который растворяет определённый тип краски, не затрагивая саму бумагу. Вытравливание. Технология старая, известная ещё с девятнадцатого века. Но здесь она доведена до совершенства.
Вытравлены только цифры номера, всё остальное не тронуто. Потом на это место нанесены новые цифры — типографским способом, той же краской, тем же шрифтом. И это сделано так, что не видно следов. Без микроскопа — не видно, — подтвердил Соколов. — Работа ювелирная. Мастер высочайшего класса.
Человек, который не просто знает химию, но и понимает полиграфию, разбирается в красках, в бумаге, в технологии печати. Такое мог сделать только тот, кто работал на монетном дворе или в подобном месте. Кто знает секреты производства изнутри?
Соколов взял пробирки, реактивы, начал анализ. Работал несколько дней, почти не выходя из лаборатории. Когда Волошин заглянул к нему в очередной раз, эксперт выглядел измотанным, но глаза горели азартом первооткрывателя.
— Я определил состав, — сказал он, протягивая исписанные листы. — Реактив сложный, многокомпонентный. Основа — смесь органических кислот с добавлением специальных растворителей. Такой состав не купишь в обычном магазине химреактивов. Его нужно составлять самому, зная точные пропорции.
А для этого требуется знание уровня инженера-химика, специализирующегося на полиграфии.
— Сколько таких специалистов в стране? — спросил Волошин.
Соколов усмехнулся устало:
— Сотни. Может, больше. Все, кто работал на монетных дворах, на фабриках Гознака, в научных институтах, связанных с полиграфией. Плюс те, кто учился по этой специальности, но ушёл в другие отрасли. Список огромный. И это только те, кто на учёте. А сколько их вообще по стране — никто не знает.
Волошин взял листы с анализом, медленно перелистывал их. В голове складывалась картина.
Человек с редким доступом к редким реактивам, с опытом работы на режимном предприятии. Человек, который потратил месяцы, а может, и годы, отрабатывая технологию. Это не импульсивное преступление, не случайная авантюра. Это спланированная операция, выполненная с холодным расчётом.
— Знаете, что меня поражает? — сказал Соколов, снимая очки и протирая их платком. — Не то, что он сумел это сделать. А то, с каким совершенством.
Я видел много подделок за свою жизнь. Хорошие, плохие, средние. Но это… это другой уровень. Это работа художника. Преступного, но художника.
Волошин кивнул молча. Он и сам чувствовал что-то похожее — странное, противоречивое чувство. С одной стороны, этот человек совершал государственное преступление, обманывал людей, подрывал доверие к системе. С другой — невозможно было не восхититься его мастерством, терпением, дерзостью.
Вечером, уже в своём кабинете, Волошин сидел у окна, смотрел на огни Москвы и думал о брате.
Андрей был на пять лет младше, учился в химическом институте, мечтал стать учёным, двигать науку вперёд. Но после института его распределили на оборонный завод, где он занимался не наукой, а производством химического оружия.
Работа секретная, зарплата хорошая, но душа умирала. Андрей пытался перевестись, писал письма, просил. Бесполезно. Система не выпускала.
В шестьдесят восьмом году произошла авария на заводе. Андрей погиб вместе с тремя коллегами. Ему было двадцать девять.
Волошин часто вспоминал брата. Особенно в такие моменты, когда сталкивался с людьми, чей талант шёл вразрез с законом. Сколько их, таких талантов, система загубила просто так. Отправила не туда, использовала не по назначению, сломала, выбросила.
Если бы Андрей остался жив, если бы ему дали заниматься тем, что он любил, кем бы он стал? Великим учёным? Или таким же преступником, как этот неуловимый мастер лотерейных билетов?
Мысли прервал звонок телефона — резкий, ночной. Волошин поднял трубку.
На том конце провода — дрожащий голос дежурного из Куйбышева:
— Товарищ полковник, у нас тройное убийство. Семья. Мать, отец, ребёнок. Связано с лотереей. Один из тех, кто покупал билет.
Его убили вместе с семьёй.
Волошин молча слушал подробности. С каждым словом внутри холодело. Он понимал: игра вышла на новый уровень. Теперь это не просто мошенничество. Теперь это кровь.
— Вылетаю утром первым рейсом, — сказал он и положил трубку.
За окном Москва жила своей ночной жизнью, равнодушная к чужим трагедиям. А где-то там, в огромной стране, ходил человек с редким талантом и, возможно, уже с кровью на руках.
Волошин прилетел в Куйбышев на рассвете. Город встретил его промозглым апрельским ветром и серым небом, из которого сеял мелкий дождь.
Машина из местного управления МВД везла его через спящие улицы, мимо пятиэтажек с тёмными окнами, мимо редких прохожих, спешащих на ранние смены.
Адрес он знал наизусть: улица Победы, дом двенадцать, квартира сорок три. Обычная хрущёвка на окраине, ничем не примечательная. Таких — тысячи по всей стране.
Подъезд оцепили ещё ночью. У входа стояли двое милиционеров — молодых, бледных. Когда Волошин вышел из машины и показал удостоверение, один из них сглотнул и отвёл взгляд. Видно было — парень видел что-то такое, что не забудется никогда.
Квартира находилась на третьем этаже. Дверь распахнута настежь, на пороге — следы крови, уже потемневшие.
Внутри работали эксперты в белых халатах, фотографировали, собирали улики, негромко переговаривались.
Волошин переступил порог и остановился. Даже для человека, прошедшего войну, это зрелище было тяжёлым.
В коридоре, у самого входа, лежало тело пожилой женщины. Бабушка. Лет шестидесяти пяти, в простом домашнем платье, седые волосы растрёпаны. Она упала лицом вниз, вытянув руку к телефону, который висел на стене в двух шагах. Не успела дотянуться.
Удар пришёлся сзади, по затылку. Смерть была мгновенной, сказал потом судмедэксперт. Она не мучилась.
Дальше, в комнате, двое других. Мужчина лет тридцати семи, в рабочей робе, лежал на спине посреди комнаты, раскинув руки. Артём Степанович Парамонов, механик автобазы при мясокомбинате. Лицо залито кровью, на груди — рваная рана.
Рядом, почти вплотную, мальчик лет одиннадцати. Денис, старший сын. Маленький, худенький, в пижаме с корабликами. Череп проломлен. Он пытался защитить отца, бросился на убийцу. Об этом говорили следы борьбы — опрокинутый стул, разбитая лампа. Не помогло.
Волошин стоял посреди этого кошмара и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Он видел смерть на войне, видел расстрелянных изменников, видел жертв бандитов. Но это было другое. Это была семья. Обычная советская семья, которая жила в обычной квартире, растила детей, верила в светлое будущее.
И кто-то пришёл и уничтожил всё это за несколько минут.
— Младшего нашли там, — сказал местный следователь, кивая на диван у стены. — Максим, семь лет. Прятался под диваном. Стучал ногами по полу — так его соседи и услышали. Думали, кто-то шумит, пришли разбираться. Дверь открыта, а внутри… это…
Волошин подошёл к дивану. Потёртый, зелёный, с продавленными пружинами. Эксперты уже осмотрели его, но Волошин всё равно присел на корточки, заглянул под низ.
Там, в пыли и темноте, мальчик пролежал несколько часов, пока не пришла помощь. Что он видел? Что слышал? Как ему теперь жить с этим?
— Где он сейчас? — спросил Волошин.
— В больнице. В состоянии шока. Не говорит, на вопросы не отвечает. Врачи сказали — посттравматическое состояние, возможно, надолго.
Волошин кивнул. Потом его внимание привлекла деталь. Диван был сдвинут с места, а под ним, в щели между полом и стеной, виднелся край чего-то.
Он попросил эксперта проверить. Тот осторожно вытащил свёрток — газета, в неё завёрнуты деньги. Много денег.
Пересчитали — семь тысяч рублей ровно.
— Господи! — выдохнул следователь. — Откуда у простого механика такие деньги?
Это был вопрос, на который предстояло ответить. Семь тысяч — сумма огромная. Годовая зарплата. Такие деньги не валяются под диваном просто так.
Либо Парамонов был не так прост, либо это деньги убийцы. Или что-то третье.
Соседи рассказывали одно и то же: ночью, часа в два, услышали крик, грохот — как будто мебель падает. Потом тишина. Потом снова крики — короткие, страшные.
Один сосед хотел пойти посмотреть, но жена не пустила: «Мало ли что, вдруг бандиты». Другой дошёл до двери, постучал — никто не ответил.
Только когда услышали стук из-под дивана — мерный, отчаянный, как азбука Морзе, — вызвали милицию.
Реконструкция вырисовывалась постепенно. Кто-то пришёл ночью. Возможно, дверь была не заперта, возможно, Парамонов сам открыл. Началась ссора. Требовали что-то. Парамонов отказывался или не мог дать.
Бабушка кинулась к телефону — её остановили ударом. Парамонов схватил что-то — может, нож, может, кочергу — началась драка. Сын Денис выскочил из комнаты, бросился защищать отца. Его ударили. Потом добили и Парамонова. Быстро, жестоко, без лишних слов.
Младший, Максим, видимо, проснулся от шума, испугался и спрятался под диван. Убийца его не заметил или не стал искать. Ушёл, оставив за собой три трупа и одного живого свидетеля, который не может говорить.
Жена Парамонова, Анна, в ту ночь была на ночной смене в больнице — она работала медсестрой. Когда её вызвали утром, она не сразу поверила. Потом увидела мужа, свекровь, сына — и рухнула. Её увезли в ту же больницу, где лежал Максим.
Допрашивать пока не было смысла. Но коллеги Парамонова рассказали важное.
Неделю назад Артём вернулся с обеда весь сияющий, хвастался:
— Купил выигрышный билет на «Жигули»! Скоро буду на собственной машине ездить!
Показывал билет — номер совпадал с газетным. Все поздравляли, завидовали, кто-то даже попросил прокатить, когда получит. Парамонов обещал.
Откуда у него билет? Купил с рук, говорил. За десять тысяч. Дорого, но машина дороже стоит. Где взял десять тысяч? Промолчал, только усмехнулся. Коллеги решили: то ли занял у кого-то, то ли накопил втихаря.
Волошин слушал и понимал. Картина складывалась.
Парамонов купил поддельный билет. За десять тысяч. Попытался получить выигрыш. Не получилось, естественно. Кто-то узнал, что билет фальшивый. Кто-то, кто дал Парамонову эти десять тысяч. Или больше. И пришёл за ними.
— Это не ограбление, — сказал Волошин вслух, глядя на тела. — Это месть.
Следователь кивнул:
— Деньги под диваном лежат, ничего не тронуто. Значит, не грабили. Просто убили. За что-то. За билет. За обман. За разрушенную надежду.
Кто-то поверил, вложил деньги, а потом узнал правду и пришёл мстить. Не тому, кто подделал билеты, а тому, кто оказался под рукой.
Парамонову, простому механику, который просто хотел выбраться из нищеты, хотел дать семье лучшую жизнь.
Волошин вышел на улицу, вдохнул холодный воздух. Дождь усилился, барабанил по крышам машин, стекал по асфальту грязными ручьями.
Он достал сигарету, прикурил, смотрел на серое небо. Теперь он знал: этот человек, гениальный мастер поддельных билетов, убил троих. Возможно, не своими руками. Но он запустил механизм. Он создал билеты, продал их, получил деньги. А дальше — смерть.
Невинных людей. Ребёнка, который просто защищал отца. Старухи, которая хотела позвонить в милицию. Мужчины, который мечтал о машине.
Найти этого человека стало не просто задачей. Это стало долгом.
Анну Парамонову допрашивали через три дня после похорон. Она согласилась говорить только при условии, что Максим будет рядом — в соседней комнате, под присмотром врача.
Женщина выглядела так, словно постарела на десять лет за одну ночь. Глаза запавшие, руки дрожат, голос тихий, надломленный.
Волошин сидел напротив, старался говорить максимально мягко, но вопросы задавать приходилось.
— Анна Степановна, расскажите, пожалуйста, откуда у вашего мужа появились деньги на покупку лотерейного билета?
Она молчала долго, смотрела в окно, где за стеклом проплывали облака. Потом вздохнула и начала говорить. Медленно, с паузами, но по делу.
Артём работал механиком на автобазе при мясокомбинате. Хорошим механиком — «золотые руки», как говорили. Директор комбината Леонид Владимирович Орлов часто обращался к нему по личным вопросам: то машину починить, то что-то настроить. Платил сверх зарплаты, иногда продуктами помогал — мясом, колбасой.
Артём был благодарен, старался не подводить.
Продолжение следует...