Героиня этой истории — Алла Сергеевна Миронова, 54 года, главный библиотекарь отдела редких книг в одной из крупнейших научных библиотек Ленинграда. Женщина педантичная, тихая, чья жизнь была размерена, как каталогные карточки. Её мир состоял из запаха старинной бумаги, тишины читальных залов и сокровищ, которые она охраняла: инкунабул, рукописей, первых изданий. Всё изменилось в один день 1988 года, когда в библиотеку поступил новый фонд — несколько ящиков книг из личной коллекции скончавшегося профессора-филолога.
Среди сотен томов Алла Сергеевна обнаружила небольшую, ничем не примечательную книгу в тёмно-коричневом кожаном переплёте без тиснения. На корешке и обложке не было ни названия, ни автора. Внутри — чистые, слегка пожелтевшие страницы хорошей плотной бумаги. Но книга не была новой. Страницы были испещрены зеркальным письмом — выведенными справа налево изящными, почти каллиграфическими строчками на русском языке. Прочесть это можно было, только поднеся к зеркалу. Алла, заинтригованная, забрала книгу в свой кабинет для изучения.
Взяв зеркальце, она начала расшифровывать. Текст оказался не художественным произведением, а дневником. Автор, судя по стилю и упоминаниям, жил в конце XIX века. Он описывал свои эксперименты по «расширению границ восприятия», изучению «второго внимания» и «теневой памяти вещей». Записи были сумбурными, мистическими, но не пугающими. До тех пор, пока Алла не дошла до середины тома.
Там, после описания очередного «ментального упражнения», следовала фраза: «Сегодня удалось. Вижу её отчётливо. Она стоит за моим плечом и смотрит в страницы. Её зовут Алла».
У библиотекаря похолодели руки. Совпадение имён. Странное, тревожное совпадение. Она отложила книгу, но вечером, перед уходом, не удержалась и заглянула ещё на несколько страниц вперёд. Зеркальный текст гласил: «Алла читает. Она боится. Напрасно. Я не желаю зла. Я лишь хочу закончить. Она поможет мне закончить.»
С этого момента книга стала вести себя как живая. Вернее, вела себя странно Алла Сергеевна. Она ловила себя на том, что пишет зеркальным почерком. Сначала неосознанно — делала пометки на полях рабочих документов. Потом — целые фразы. Её обычный, аккуратный почерк начал меняться, становясь всё более похожим на тот, что был в книге. Она находила у себя в сумочке листки, исписанные загадочными символами и зеркальными текстами, которых не помнила, чтобы писала. В них упоминались детали её жизни, о которых не мог знать никто: её детская болезнь, ссора с сестрой, тайная любовь к коллеге, умершему десять лет назад.
Но главным кошмаром стали отражения. Сначала в полированном дереве своего рабочего стола она увидела не своё лицо, а лицо незнакомого мужчины с острыми чертами и пронзительными глазами. Потом это стало происходить в окнах трамвая, в витринах, в чайной ложке. Отражение повторяло её движения, но с едва уловимым запозданием и с другой — чужой — мимикой. Оно смотрело на неё с любопытством и... нетерпением.
Алла Сергеевна обратилась к врачу. Тот диагностировал нервное истощение, стресс, прописал успокоительное. Лекарства не помогали. Книга, которую она заперла в сейф, теперь «являлась» сама. Она находила её на своём столе утром, хотя сейф был заперт. Она открывала домашний шкаф — и книга лежала там, на полке с бельём. Текст внутри тоже менялся. Теперь это были не записи прошлого, а диалоги. Вопросы, обращённые к ней, и пространные ответы, которые она, сама того не осознавая, писала на соседних страницах своим новым, зеркальным почерком. Автор дневника, представившийся Лаврентий, словно переселился в её сознание и вёл беседу через книгу.
— Почему ты боишься меня, Алла? Я лишь тень чернил на бумаге.
— Я не пишу этого, — шептала она, видя свой ответ на следующей странице: «Ты не тень. Ты хочешь моего места.»
— Места? Нет. Я хочу закончить книгу. Мою книгу. Ты держишь её последнюю, незаконченную главу. Твою жизнь.
— Убирайся!
— Я не могу. Ты впустила меня, когда прочла моё имя. Мы теперь со-авторы. Допиши за меня. Допиши наше окончание.
Алла поняла, что сходит с ума. Но безумие имело чёткую, холодную логику. Она стала изучать личность «Лаврентия». В архивах нашла скупые сведения: Лаврентий Петрович Воронцов, малоизвестный литератор и оккультист, умер в 1899 году от апоплексического удара. Оставил после себя несколько статей и... огромную библиотеку, большую часть которой распродали после его смерти. Возможно, та книга была его личным, никому не ведомым дневником. А возможно, он был не писателем, а неким «библиомантом», пытавшимся создать не книгу, а инструмент для сохранения сознания после смерти — запечатать свою личность в паттерны зеркального письма, в сам акт чтения.
Преследование достигло пика, когда текст в книге стал описывать события, которые только должны были произойти. Незначительные: «завтра ты разольёшь чернила на формуляре № 3471» или «в четверг к тебе подойдёт читатель в сером пальто и попросит Блока». И эти события СЛУЧАЛИСЬ. С пугающей точностью. Книга не предсказывала будущее — она его писала. Или Алла, находясь под его влиянием, бессознательно воплощала написанное.
Последняя запись, которую она сделала в книге своим почерком (уже полностью идентичным почерку Лаврентия), была: «Я устала. Я не могу быть двумя. Забери всё. Только оставь моё имя на могиле.»
На следующее утро Аллу Сергеевну нашли в отделе редких книг. Она сидела за своим столом, перед открытой таинственной книгой. На последней, ранее чистой странице, было выведено идеальным зеркальным почерком единственное слово: «Конец.» Сама Алла была жива, но её разум был чист, как новая страница. Она не помнила своего имени, профессии, не узнавала коллег. Она улыбалась тихой, безмятежной улыбкой и смотрела на мир ясными, пустыми глазами ребёнка. На вопросы она не отвечала, но если ей давали перо и бумагу, она машинально выводила на листе прекрасные, бессмысленные виньетки и арабески, стилизованные под старославянскую вязь.
Её отправили в специализированную клинику. Диагноз — кататоническая шизофрения, полный распад личности. Книгу изъяли как возможный артефакт, способный влиять на психику. Но когда эксперт-криминалист попытался её изучить, он обнаружил, что все страницы — совершенно чистые. Никаких зеркальных текстов. Лишь качественная, пустая бумага. Анализ чернил и бумаги показал, что книге не больше 30-40 лет, и следов каких-либо надписей на ней никогда не было.
Алла (или то, что от неё осталось) живёт в клинике до сих пор. Она молчалива, спокойна. Иногда, проходя мимо зеркала, она останавливается и подолгу смотрит на своё отражение, слегка склонив голову, будто прислушиваясь. А потом берёт лежащий всегда рядом карандаш и на клочке бумаги рисует одно и то же: контур книги, а на нём — два переплетающихся профиля. Свой и незнакомого мужчины. Под рисунком она всегда ставит две подписи: свою детскую, корявую — «Алла», и другую, изящную, вывернутую как бы изнутри — «Лавр.».
Говорят, личности не исчезают. Они либо умирают, либо... находят себе новый переплёт. И, возможно, где-то в фондах той библиотеки до сих пор стоит на полке ничем не примечательный том в коричневом переплёте. И ждёт нового, внимательного читателя с чистым, незамутнённым сознанием. Чтобы предложить ему соавторство. И чтобы наконец-то — дописать ту самую, последнюю главу.