— Катюша? Ты чего тут стоишь? Мать твоя сказала, ты в другой город уехала, — вздохнула соседка. — На заработки. Мол, бросила бабушку больную, даже не звонишь. Анна Ильинична плачет, зовет тебя, а Валентина ей: «Нет у тебя больше внучки, Катя сказала, что ей возиться с тобой противно». Правду говорит аль нет? Я так и думала! Валька всегда была брехать горазда… Ты бабушку-то навести, она скучает…
***
Тяжелый пакет с продуктами впивался пластиковыми ручками в ладонь. Катерина перевела дух на площадке второго этажа, поправила сползающую с плеча сумку и двинулась выше. В подъезде родительской «сталинки» пахло сырой штукатуркой и чем-то безнадежно старым. На четвертом этаже она остановилась перед массивной дверью квартиры номер сорок два. Нажала на звонок. За дверью запела мелодичная трель, и Катя почувствовала, как внутри привычно натягивается струна.
Дверь открыла Лика. Она стояла в шелковом халате, лениво помешивая кофе в маленькой чашке. На лице — маска вечной усталости от жизни.
— А, явилась, — сестра даже не подумала отойти. — Мам! Встречай медперсонал. По графику.
Катерина протиснулась в прихожую, осторожно опустила пакет на паркет. Колени подрагивали. Из кухни вышла Валентина и сразу направилась к сумке, игнорируя приветствие дочери.
— Ну и что ты притащила? — мать брезгливо заглянула внутрь. — Опять эти йогурты из сетевого? Кать, я же русским языком просила: бабушке нужно всё натуральное. Фермерское. У неё желудок не железный.
— Здравствуй, мама, — Катя стянула кроссовки, прислонившись к вешалке. — Это те йогурты, которые врач велел. Там бифидобактерии. И лекарства... все купила. Пять тысяч как не бывало. Рецепты в кармашке. Как бабушка?
— Плохо бабушка! — рявкнула. — Третий день лежит, почти не притрагивается к еде. А Лика вчера... ты хоть представляешь, как она измучилась? Весь вечер с ней сидела, пока я по магазинам бегала. Ребенок бледный, смотреть страшно.
Лика у окна сделала глоток сока, театрально прикрыв глаза.
— Реально, Кать. Это уже за гранью. Она постоянно что-то бормочет. То поверни её, то воды дай, то спина чешется. У меня голова раскалывается от этих стонов. Я же не каменная.
Катерина молча прошла в дальнюю комнату. Там, за плотными шторами, на широкой дубовой кровати лежала бабушка. Катя присела на край матраса, накрыла своей ладонью сухую, почти прозрачную руку бабушки. Старуха открыла глаза.
— Катенька... — прошелестел голос. — Пришла всё-таки... Спина горит. Поверни меня, родная. Мочи нет больше.
Катерина профессиональным, отточенным жестом откинула одеяло. Внутри всё заледенело. Кожа на лопатках и пояснице была ярко-малиновой, глянцевой. Еще пара дней такого «присмотра», и начнутся необратимые процессы, которые не вылечить никакими мазями.
— Сейчас, бабуль. Сейчас всё сделаем. Я мазь принесла, специальную. Будет легче, — Катя начала методично обрабатывать кожу, стараясь сильна на нее не давить.
За дверью послышались шаги — родственники вошли в комнату. Мать встала в ногах кровати, скрестив руки на груди.
— Вот, посмотри, — начала Валентина, ввинчивая голос в тишину. — У тебя это за пять минут получается. Рука набита, всё-таки в больнице работаешь. Поэтому мы тут с отцом и Ликой переговорили. С завтрашнего дня меняем схему. Ты будешь приходить дважды в неделю, во вторник и четверг. На полные сутки.
Катерина замерла, не закрывая тюбик. Она медленно повернула голову к матери.
— Мам, ты это серьезно сейчас? Я работаю сутки через двое, Машка только в сад пошла, она там ревет каждое утро, ей привыкнуть надо. Дима на двух работах, он её забирать не сможет. Мне когда вообще жить? Когда спать?
— Семья подождет! — вскинулась Валентина. — Смотреть за бабушкой — твой долг. Тебе эти процедуры — тьфу, привычное дело. А мы на пределе. Лике двадцать пять лет, ей жизнь устраивать надо, личную. Ей что, в утках ковыряться? Она молодая, красивая, ей гулять хочется, а не слушать, как тут стонут круглосуточно.
— Лике двадцать пять лет, она не работает и сидит у вас на шее, — голос Катерины задрожал. — Почему она не может сидеть с бабушкой хотя бы днем? Я и так прихожу трижды в неделю после смены. Продукты — на мои деньги. Лекарства — на мои. Дима вас на дачу возит каждые выходные, бензин свой жжет. Этого мало?
Лика, стоявшая у комода, обернулась.
— Ой, ну началось! Опять она своими копейками в лицо тычет. Да твой Дима — неудачник, Кать. Вечно руки в мазуте, квартиры своей нет, затащил тебя в какую-то халупу на окраине. Ты сама такую жизнь выбрала, вот и тяни воз. А я не обязана молодость в унитаз сливать из-за того, что ты решила в милосердие поиграть.
— Помолчи, Лика, — Катерина встала. — Мама, я готова давать деньги. Больше, чем сейчас. Наймите профессиональную сиделку на те дни, когда вам тяжело. У вас же пустует однушка на проспекте. Вы её сдаете. Этих денег на трех сиделок хватит! Мам, квартиры, и та, и эта, бабушкины. Выделите ей ее же деньги! Почему я должна бросать работу и своего ребенка?
Валентина побагровела. Она шагнула к дочери так резко, что Катя отступила.
— Деньги от квартиры — это наши с отцом деньги! Нам на старость копить надо, зубы вставлять, забор на даче менять. И вообще... забудь про ту квартиру. И про эту тоже. Если сейчас не согласишься — завтра иду к нотариусу. Перепишу всё на Лику. И дачу, и квартиры. Ты здесь больше не прописана, поняла? Ты для нас — чужой человек, раз мать в беде бросаешь.
— В какой беде, мама? — Катя почувствовала, как по щекам потекли горячие слезы. — Бабушка — твоя мать. Это твоя прямая обязанность. Я помогаю всем, чем могу. Но я не рабыня.
— Ах, не рабыня?! — закричала мать, срываясь на визг. — Ну и катись к своему слесарю! Чтобы ноги твоей здесь не было! И Машку свою не смей приводить. Эгоистка! Вся в отцовскую породу, такая же черствая!
Катерина начала лихорадочно скидывать вещи в сумку. Руки не слушались, пластиковые флаконы падали на пол с глухим стуком.
— Бабуль, я пойду... — прошептала она, наклонившись к Анне Ильиничне.
Старуха смотрела на неё с немым ужасом. Она слышала каждое слово. В её глазах застыла такая мольба, что у Кати едва не зашлось сердце.
— Уходи, уходи! — Валентина буквально вытолкала дочь в прихожую. — И не смей ей звонить! Я телефон у неё заберу. Нечего ей мозг выносить своими жалобами.
Катя стояла на лестничной клетке, глотая соленый воздух. Внутри была пустота и отчетливое понимание: её больше нет в этой семье.
***
Весь вечер муж пытался её успокоить.
— Кать, ну не плачь. Ну такие они люди. Мы справимся. Главное, что мы вместе. А бабушка... мама остынет через пару дней, увидишь.
Но Валентина не остыла. Через два дня Катя набрала номер бабушки — «аппарат абонента выключен». Она приехала к дому, но внутрь почему-то попасть не смогла. Катя стояла у подъезда, глядя в знакомые окна, пока её не заметила соседка, тетя Галя.
— О, Катя. Приехала?! Мать твоя всем растрепала, что ты их бросила…
Катерина схватилась за перила.
— Она так сказала? Тетя Галя, это же ложь! Она меня сама выставила!
— Верю, деточка, верю. Вальку-то я с молодости знаю. Ей бы только командовать. А Лика-то, ишь, загордилась — ходит, ключами от однушки на проспекте звенит. Говорит, мать разрешила ей туда переехать, ремонт делать будут. На бабушкины накопления, говорят.
Катя вернулась домой сама не своя. В голове сложился пазл: мать и сестра решили полностью изолировать бабушку, чтобы распоряжаться её деньгами и имуществом. И самое страшное — они просто перестали за ней ухаживать.
— Дима, я этого так не оставлю, — сказала Катя. — Они её угробят. Они её даже не переворачивают, понимаешь?
— А что ты сделаешь? В квартиру не пускают. Полиция скажет — семейные разборки.
— Я медсестра. И я знаю, как работают социальные службы. И у меня есть козырь, про который мама в запале забыла.
***
На следующее утро Катерина поехала в управление социальной защиты. Она подала официальное заявление о ненадлежащем уходе за тяжелобольным человеком и подозрении на финансовые махинации со стороны опекунов. К заявлению она приложила фотографии покрасневшей кожи бабушки, которые успела сделать в тот последний визит, и чеки на лекарства, купленные на её имя.
Через три дня к дому Валентины подъехала комиссия: социальный работник, представитель опеки и участковый врач. Катерина ждала их внизу. Когда дверь квартиры открылась, Валентина попыталась изобразить радушную хозяйку.
— Ой, гости дорогие! А мы как раз чай пьем. Проходите, проходите.
— Мы не на чай, Валентина Петровна, — сухо ответил соцработник, женщина со строгим лицом. — Поступил сигнал о ненадлежащих условиях содержания гражданки Анны Ильиничны Пановой. Просим в комнату.
Валентина побледнела. Она увидела за спинами комиссии Катерину.
— Ты?! Опять козни строишь? Уходите все! Это частная собственность!
— В этой собственности находится человек, нуждающийся в государственной защите, — спокойно сказал участковый, преграждая Валентине путь.
То, что увидела комиссия, заставило врача нахмуриться. В комнате стоял тяжелый запах. Анна Ильинична лежала на мокрой простыне, слабая, почти не реагирующая на окружающих. Лика в это время в соседней комнате громко слушала музыку, разбирая пакеты с новыми вещами.
— Это возмутительно, — врач осмотрел бабушку. — Признаки истощения, запущенные проблемы с кожей. Где лекарства, которые выписали неделю назад?
— Так Катька их... — начала Валентина, но врач перебил её.
— Катерина предоставила чеки и выписки. А в вашей аптечке я вижу только старый аспирин. Куда дели препараты?
Развязка наступила быстро. Анну Ильиничну немедленно госпитализировали. Катерина поехала с ней в машине «скорой». Валентина и Лика кричали вслед, проклиная «предательницу», но их голоса тонули в вое сирены.
В больнице под присмотром Кати и её коллег бабушка быстро пошла на поправку. Взгляд снова стал ясным. Однажды вечером она тихо сказала:
— Спасибо тебе, родная. Я ведь верила ей... думала, ты правда не хочешь приходить. А когда они про квартиры заговорили, я поняла — не меня они берегут. Стены.
Прошел месяц. Справедливость наступила в виде сухого юридического решения — на основании заключения комиссии Валентину лишили права представлять интересы матери. Опекунство оформили на Катерину.
Квартиру на проспекте, которую Лика уже считала своей, Катя официально перевела под управление социального фонда. Условие было жестким: все доходы от аренды идут исключительно на лечение и содержание Анны Ильиничны в специализированном центре, где за ней обеспечен круглосуточный присмотр.
Мать и Лика остались в своей квартире. Доходы от аренды исчезли. Более того, Катерина через суд потребовала вернуть бабушке все средства, которые мать сняла с её счета за последние три месяца. Сумма оказалась внушительной. Чтобы покрыть этот долг и избежать серьезных разбирательств с законом, Валентине пришлось продать дачу
Лика, лишившись надежды на легкую жизнь, была вынуждена устроиться на работу — регистратором в ту самую больницу, где работала Катя. Теперь она каждый день видела сестру, но та проходила мимо, не оборачиваясь. Бабульки в очереди быстро отучили хамоватую Лику грубить. С пациентами она разговаривала нарочито вежливо.
Однажды мать пришла в больницу. Она стояла у дверей палаты, мяла в руках старый платок. Катерина вышла ей навстречу.
— Мама, бабушка не хочет тебя видеть.
— Катя, ну как же так... — Валентина всхлипнула. — Мы же семья. У нас на даче крыша потекла, денег совсем нет... Может, ты хоть немного из тех, арендных...
— Те деньги принадлежат бабушке. И они пойдут на её здоровье. А про крышу — спроси у Лики. Она ж, умница твоя, теперь работает, деньги должны водится. Что, не дает? Ну а чего ты удивляешься? Она же «молодая-красивая», ей нужно личную жизнь устраивать, тряпки дорогие покупать, чтобы прилично выглядеть. Уходи!
Мать ушла ни с чем. Конечно, она еще несколько раз предпринимала попытки разжалобить дочь, но Катя оборону держала. За бабушкой продолжала ухаживать сама, без чьей-либо помощи. Анна Ильинична держится молодцом — благодаря заботе внучки старушка чувствует себя хорошо.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.