Рассказ
Кольщик, наколи мне купола, рядом чудотворный крест с иконами, чтоб играли там колокола с переливами и перезвонами... (М.Круг)
Сергей очнулся в вытрезвителе, но гудело в голове не от перегара. Гул был тот самый — из чеченского ущелья, где из его десантно-штурмового взвода живыми остались семеро. Он привёз с войны не ордена, а сломанную психику и ночи, разрываемые криками. На гражданке этот внутренний взрыв нашёл выход в уличной драке. Он не рассчитал силу, закалённую войной. Тяжкие телесные. Суд — три с половиной года. Первоход.
В камере он был тенью, пока старый кольщик Филин не заметил его блокнот с карандашными набросками.
— Руки золотые, — хрипел Филин, разглядывая эскизы. — Научу ремеслу. Будешь сыт: чай, сахар, курево. Это здесь — валюта. И дурные мысли меньше в голову будут лезть.
— Надо ли? — глухо спросил Сергей.
— Чтобы выжить, чтобы не сойти с ума. Чтобы иметь хоть каплю власти в этом аду.
И Филин научил его собирать инструмент. Машинку собирали из мотора от старой электробритвы, вплавленной в корпус от толстого фломастера. Иглу точили вручную из гитарной струны, часами водя ею по бетонному полу, пока кончик не становился жутко острым. Питание — от батареек, вытащенных из радиоприёмника. Краску делали сами: сжигали кусок резиновой подошвы от тапочка над консервной банкой, собирали едкую, маслянистую сажу и размешивали её с каплями воды до состояния чёрной, вонючей жижи. Иногда, для редкого синего оттенка, распарывали стержень шариковой ручки. Так рождался инструмент кольщика — грубый, болезненный, смертельно опасный от инфекций, но дающий иллюзию власти и смысла.
Первой работой Сергея был паук в паутине на груди у тощего зэка. Мотор жужжал, как разъярённая оса. Самодельная игла рвала кожу, впрыскивая под неё едкую краску. Парень стиснул зубы, а Сергей чувствовал, как его пальцы передают в тело другого человека ту самую грязную, тюремную вечность. Потом пошли заказы. Он стал летописцем отчаяния. Звёзды на плечах и на коленях («перед законом не встану»). Перевёрнутая пика на пальце — метка хулигана. Белый парусник — мечта о побеге, набитая темно-синей краской. Кинжал в шею — признание в убийстве за решёткой. Кольщик, наколи мне купола, рядом чудотворный крест с иконами, чтоб играли там колокола с переливами и перезвонами... - пел надрывно один из заключенных, которому Сергей наколол храм с куполами по количеству отсдевших лет на спине. Каждая татуировка была приговором, начертанным самодельной иглой и краской. Он стал своим. Уважаемым. Сытым. И совершенно пустым внутри, как выжженная гильза.
На воле внешний мир оказался слишком громким и бессмысленным. Гул в голове только усилился. Не продержавшись и года, он снова сорвался в пьяную драку. Короткий, но неизбежный срок. Возвращение в ад, ставший единственным знакомым порядком.
Но однажды, выглянув в окно барака, он увидел, как на пустыре у забора начали заливать фундамент. Спросил у конвоира:
— Что строят?
— Церковь.
Любопытство, та самая солдатская привычка, потянула его туда. Таскать кирпичи, мешать бетон было проще, чем таскать свой внутренний камень. Там был священник, отец Алексей, не старый, с грустно-усталым взглядом.
— Помочь нужна? — просто спросил Сергей.
— Помоги, сынок, — так же просто ответил батюшка, он посмотрел на него, на его каменные плечи и пустой взгляд.
Прикрепленные к строительному объекту заключенные работали молча, с ними и Сергей. Физический труд успокаивал нервы, избавлял от навязчивых мыслей. Через неделю батюшка оставил для него на ящике с инструментами потрёпанное Евангелие. Сергей читал по слогам, вороша слова на церковно-славянском языке. Как-то после работы отец Алексей спросил:
— Сергий. Останешься на службу?
— Я не могу. Не готовился. Не постился, не…
— Сережа, — перебил священник тихо, но так, что этот голос пробился сквозь привычный гул. — Ты же в Чечне воевал? Там, когда раненый кричит, ты спрашивал у него, постился ли он, чтобы оказать первую медицинскую помощь?
В недостроенном храме Сергей опустился на колени перед священником. Перед невероятной, оглушительной тишиной. Он не молился — он выдыхал. Войну, лица погибших товарищей, пьяные драки, запах гари от горевшей резины для краски, жужжание мотора от бритвы... Он выдыхал всю ту грязь, что годами копилась в его душе. Наступило долгожданное облегчение. После этого он взял свою самодельную машинку — этот клубок проводов, жести и боли — разобрал и закопал её в углу зоны. Руки, привыкшие наносить клейма, больше не хотели этого.
Тот срок стал для него не отбыванием наказания, а долгим, мучительным очищением. На свободе он пытался быть нормальным: ходил в храм, устроился на работу. Но внутри оставалась тоскливая пустота. Летом он поехал с матерью в умирающую деревню предков. Там, в крапиве, он увидел руины кирпичной церкви.
— Здесь твой прадед, Георгий, церковным старостой был, — сказала мать. — С Первой мировой вернулся и всю жизнь храм строил.
Имя «Георгий» отозвалось в нём, как удар колокола. На следующий день он, бывший десантник и кольщик, обходил покосившиеся избы в деревне.
— Будем храм поднимать. Всем миром.
Его прошлое неожиданно стало оружием созидания. Он умел организовывать, командовать, добиваться в условиях жёсткого дефицита. Сначала вычистили мусор. Он создал чат в мессенджере, куда добавил всех, кто отсюда родом. Неожиданно стали приезжать люди, присылать деньги. Каждую копейку он использовал рачительно, выкладывал отчёт о поступлении и потраченных средствах в общий чат. Люди, сперва недоверчивые («сиделец, чего от него ждать?»), видя его фанатичную честность и упорство, поверили. Когда подняли новый купол и водрузили крест, в деревне был праздник, приехало духовенство, гости, выходцы из села. И он после службы, стоя перед всеми, сказал:
— Отныне зовите меня Георгий.
Однажды, когда храм был почти готов, приехал отец Алексей, ставший его духовником. Они сидели на скамейке, глядя на золотое сияние куполов в закатном свете.
— Батюшка, — тихо начал Георгий, — я всё думаю… Зачем? Зачем Господь меня водил кругами: ад войны, тюрьмы, татуировки… Вся эта грязь. За что?
Отец Алексей долго смотрел на него. В его взгляде не было ни жалости, ни осуждения.
— Георгий, — сказал он мягко. — Ты видел этот старый фундамент? Его делали давно, из грубого камня. Чтобы на нём держалось здание, его нужно было уплотнить, укрепить, выдержать. Чтобы был прочным. Господь не наказывал тебя. Он готовил. Армия, война, зона… Через всё провел, чтобы укрепить тебя. Жестко, больно... Чтобы ты сейчас, самый прочный, мог поднять этот храм. Не кто-то другой. Именно ты. Грешный, битый, но — стоящий. Крепкий, прочный, чтобы выдержал тяжесть. Не какой-нибудь благополучный человек, а именно ты, знающий цену падения и вес покаяния, мог поднять этот крест.
Георгий закрыл глаза. Перед ним не было ни горного ущелья, ни тюремной камеры. Он видел тропу. Тяжёлую, свою. Она вела сюда — к этому золотому куполу, отлитому в огне его прошлого и вознесённому его собственными, исцелёнными руками.
Все события и имена вымышлены, а совпадения случайны.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска