Революция всегда небрежно опрокидывает то, что выглядит гораздо прочнее любых царских тронов — повседневные обычаи. Именно они чаще всего представляются людям по-настоящему незыблемыми и вечными. Кажется, что может быть устойчивее бытовых привычек и традиций? Как писал поэт: «А ты всё та же — лес, да поле, да плат узорный до бровей...» Ну, и где он, этот хвалёный «плат узорный до бровей»? Нет его... Вначале сменился на красную косынку, а потом и вовсе куда-то испарился. Ярким проявлением этой «бытовой революции» в 1920-е годы стала захлестнувшая страну волна «новых имён». Разумеется, никто не мешал людям по старинке называть детей привычными именами из православных святцев. Большинство родителей так и поступали. Но многим эти имена уже казались пошлыми, устаревшими и мещанскими.
Александр Бубнов (1908—1964). Октябрины. 1936
19 января 1923 года, как считается, состоялись первые «рабочие октябрины» — замена православному обряду крещения ребёнка. Это событие произошло в Курске, в Клубе пищевиков при участии фабрично-заводского комитета Курской государственной табачной фабрики. Вскоре этот обряд стал популярен и широко распространился по всей стране.( Свернуть )
Как отмечал советский писатель Лев Успенский (автор книги «Ты и твоё имя») «граждане получили полную свободу в выборе имён для своих детей: по смыслу наших законов каждый вправе избрать для своего ребёнка любое понравившееся ему слово в качестве имени». Этого оказалось достаточно для буйного взлёта народной фантазии.
На одном партийном совещании в 1923 году партработница по фамилии Гордон рассказывала:
— Недавно мы разговаривали и пришли к заключению, что какого чёрта мы будем называть наших детей по именам, которые даются святцами. Каждое имя — это название какой-нибудь вещи на иностранном языке... Давайте сделаем и тут революцию и будем называть другими именами, которые нам подходят...
Однако вставал вопрос: если не называть детей прежними именами, то как?
Другой участник того же совещания, Осипов, говорил:
— Знаю один случай, когда предложили назвать Ильичём. Потом отец пришёл обратно и спрашивает: можно ли прибавить Ленин? Сказали: можно. Ну, говорит, так и назовём: Ильич Ленин...
— Предлагали даже имя Крокодил, — замечала Гордон.
Разумеется, находились у нового обычая и противники. Например, ходили зловещие слухи про «огненную печать», которую будто бы ставят на октябряемого ребёнка. Писатель Михаил Булгаков, очевидно, прочитав о приведённой выше истории, сочинил язвительный фельетон «Крокодил Иванович» (напечатан в журнале «Бузотёр» в 1925 году):
Михаил Булгаков (1891—1940). 1926. Монокль, безукоризненная укладка причёски, галстук-бабочка, идеально выглаженный костюм и другие детали олицетворяли солидарность писателя со всем стилем ушедшей эпохи. «Мои симпатии были всецело на стороне белых, — говорил он сам в 1926 году, давая показания в ОГПУ, — на отступление которых я смотрел с ужасом и недоумением»
«У нас на заводе, по милости нашего знаменитого дурака заводского Гаврюшкина, случилась невероятная история. Родили одновременно 13-го и 14-го числа две пролетарских работницы жена истопника Ивана Морозова и Семёна Волдырева. И наш завком предложил устроить младенцам октябрины, дабы вырвать их из рук попов и мракобесия, назвав их революционными именами Октября. В назначенный час зал нашего клуба имени Коминтерна заполнился ликующими работницами и работниками И тут Гаврюшкин, известный неразвитием, но якобы сочувствующий, завладел вне очереди словом и громко предложил морозовскому сыну-ребёнку имя:
— Крокодил.
И мгновенно указанный младенец на руках у плачущих матерей скончался.
Отсталые старческие элементы женщин подняли суеверный крик, и вторая мать бросилась к поселковому попу, и тот, конечно, воспользовавшись невежеством, младенца со злорадством окрестил во Владимира. Наша заводская женщина-врач Шпринц-Шухова при кликах собрания объяснила, что помер младенец от непреодолимой кишечной болезни, как бы его ни назвали, и уже был больной с 39 градусами, но тёмные бабы всё разрушили, а Гаврюшкину угрожали жизнью. Не говоря уже, что разнесли по всем деревням слухи и пропаганду хитрого попа и никто более октябриться не несёт...
Примечание: «Крокодил» — юмористический московский журнал, хорошо известный рабочим даже в глухой провинции».
Понятно, что сам Михаил Булгаков, не принявший не только Октябрь, но и Февраль, использовал подобные случаи, чтобы ехидно высмеять новый обычай. Так что фельетон, конечно, вполне белогвардейский по духу и весьма для автора характерный.
А это обложка того самого журнала «Крокодил» с карикатурой Виктора Дени, посвящённой новомодному обычаю.
1924, январь. Виктор Дени (1893—1946). «Крестины — октябрины — калинины. Новые обязанности Всероссийского старосты. Крестьяне Тверской губернии Василий и Екатерина Грачёвы, не признающие поповских крестин, попросили тов. Калинина быть приёмным отцом их новорождённого сына и устроить красные крестины. (Из газет)»
Но вообще конфликты старого и нового вокруг красных крестин не утихали. Заметка К.Ш. из журнала «Смехач» за сентябрь 1924 года:
«Новое имя»
«— Вы крестили вашего ребёнка или октябрили?
— Октябрил.
— Какое же вы дали ему имя?
— Иван.
— Позвольте, но что же тут нового?
— Как же-с! Имя наиновейшее. Я произвёл его от сокращения фразы: Иди в авангарде народа».
1924. Обложка журнала «Заноза». «Старое в новом.
— Слушаю тебя и не пойму: то ты сынка своего Октябрём зовёшь, то Васенькой кличешь.
— Эх, милая... Октябрём-то его октябрили, а крестили — Василием».
Другая заметка за октябрь 1924 года:
«Безвыходное положение»
«В г. Родники водятся ещё чудаки. Портной Мелентьев зарегистрировал своего новорождённого сына под именем НЭП, а потом пошёл в церковь.
— Вот, батюшка, окрестите сына.
— А в честь какого святого?
— Нэпом его зовут.
— Да ты что? С ума сошёл? Да такого имени в святцах нет.
— Уж явите божескую милость, окрестите.
— Не могу.
— Ну, погоди! Заставят!
Пошёл в милицию.
— Так и так. Не хочет поп моего сынишку крестить. Явите начальническую милость, заставьте его, долгогривого, окрестить.
— Да ты что? Очумел?
Так и не может Нэпов отец найти выхода».
Вот ещё в тему конфликта старого и нового:
1934. Леонид Сойфертис (1911–1996). «Преждевременная радость».
«— А как звать-то твоего сыночка?
— Витей.
— Виктор! Ну, вот и хорошо. А то все нерусские имена выдумывать стали!
— Не Виктор, бабушка, а Витамин».
Вообще, народное творчество в области личных имён разыгралось вовсю. И по этим именам можно писать историю Советской России. Очень были распространены такие «парные» имена, как Рева и Люция (мальчика называли Рево, а девочку — Люцией). А ещё встречались Баррикада, Граната, Утопия, Анархия, Террор...
Затем в потоке революционных имён стали преобладать имена, составленные из имён вождей. Добрым знакомым автора этих строк был биолог и диссидент-еврокоммунист Жорес Медведев (1925—2018), названный в честь французского социалиста Жана Жореса. А его брат-близнец, недавно отметивший своё 100-летие, был назван в честь индийского революционера Манабендры Роя.
Появились такие, имена, как Тролен (Троцкий, Ленин), Лентрош (Ленин, Троцкий, Шаумян), Ледат (Лев Давидович Троций), Ледав (Лев Давидович) и даже Тролебузина (Троцкий, Ленин, Бухарин, Зиновьев). Победу сталинцев над троцкистами в партийных дискуссиях отразило имя Статор (Сталин торжествует).
Наибольшее количество детей с революционными именами пришлось на 1925—1931 годы.
1924. Рисунок Ник. К. Журнал «Красный перец».
«Новые имена.
— У меня Ячейка уже говорить начала.
— А мой Аппарат — такой озорник... прямо беда».
Письмо читательницы в детский журнал «Мурзилка». «Меня назвали Верой. Имя мне это не нравится. Я — октябрёнок, в бога не верую. Давно хочу переменить своё имя. Прошу помочь мне. Вера Лазарева». 1930 год
К 1930-м годам революционные имена ещё оставались «в тренде», стали привычными в быту.
1929. Письмо юной читательницы из журнала «Мурзилка»
Но постепенно отношение к ним стало меняться. Лев Успенский писал в детском журнале «Костёр» в 1937 году: «Года два назад писатель Кассиль зло посмеялся в газете над человеком, назвавшим дочку Лагшмиварой, что значит «Лагерь Шмидта в Арктике». Писатель был прав. Я сам знаю гражданина, который свою дочурку наградил именем «Артиллерийская Академия» только потому, что учился в этом втузе и любил его. Правда, сейчас девочку зовут Арточкой, но когда-нибудь она рискует стать Артиллерийской Академией Ивановной. Это уже похоже на Субботу Осетра, новгородца, жившего в 1572 году».
Заодно с Лагшмиварой объектами насмешек становились Даздраперма (Да здравствует Первое Мая), Оттошминальда (Отто Шмидт на льдине), Чельнальдина (Челюскинцы на льдине) и Лапанальда (Лагерь папанинцев на льдине). Конечно, среди новых имён не все были удачными. Но тут фактически под удар критики попадала сама возможность для людей выдумывать новые имена.
В книге «Ты и твоё имя» (1960) Успенский критиковал уже по сути любые нетрадиционные имена, вновь вспоминая Лагшмивару и «Арточку»: «Другую бедняжку в конце двадцатых годов окрестили ещё неожиданнее — Непрерывкой. В те годы был предпринят опыт перехода на так называемую непрерывную пятидневную рабочую неделю. О «непрерывке» много писали в газетах. Этого было достаточно; из модного слова сделали имя. Но слово подвело. Прошло очень немного лет, и от непрерывной недели по разным причинам отказались. Слово «непрерывка» утратило своё значение, а затем и попросту забылось, — может быть, вы сегодня услышали его от меня впервые. А бедная жертва новых номофилов сохранила своё нелепое имя. Правда, близкие звали её Рэрой, но ей то и дело приходилось отвечать на простодушные вопросы: «Рэрочка? Ах, это очаровательно! А полное имя как?» Поставьте себя в её положение... Как видите, мне приходилось встречаться с довольно оригинальными именами. Я столкнулся с одним — не тем он будь помянут — довольно туповатым студентом, которого звали Гением. Видел я и маленького, да к тому же ещё хромого, мальчика, которому было дано имя Гигант; точно это выдумали со специальной целью испортить ребёнку и без того нелегкую жизнь. Родители вздумали отметить таким своеобразным способом основание зернового совхоза «Гигант» в Сальских степях на юге нашей страны».
1936. Рисунок Mad'а (Михаила Дризо, 1885—1953). «Иллюстрированная Россия» (Париж). «— Ага! Кончилось большевистское увлечение дурацкими именами Нинель, Октябрина, Владилен... Вернулись к библейским именам: Сталин называет Троцкого Иудой, а Троцкий Сталина — Каином!..»
В том же 1960 году, когда Успенский опубликовал свою книгу, поэт Самуил Маршак написал целое стихотворение против новых имён. Причём он критиковал даже такие имена, как Спутник и Ракета! Это в год, когда по всему миру гремели советские спутники и ракеты. Вот эти стихи:
«В защиту детей»
Если только ты умён,
Ты не дашь ребятам
Столь затейливых имён,
Как Протон и Атом.
Удружить хотела мать
Дочке белокурой,
Вот и вздумала назвать
Дочку Диктатурой.
Хоть семья её звала
Сокращённо Дита,
На родителей была
Девушка сердита.
Для другой искал отец
Имя похитрее,
И назвал он наконец
Дочь свою Идея.
Звали мама и сестра
Девочку Идейкой,
А ребята со двора
Стали звать Индейкой.
А один оригинал,
Начинён газетой,
Сына Спутником назвал,
Дочь назвал Ракетой.
Пусть поймут отец и мать,
Что с прозваньем этим
Век придётся вековать
Злополучным детям...
В 1960-е годы насмешки над революционными именами подхватила советская либеральная интеллигенция. Антисоветчики соревновалась, выдумывая никогда не существовавшие издевательские имена вроде Урюрвкос (Ура, Юра в космосе), Ватерпежекосма (Валентина Терешкова — первая женщина-космонавт) или Г*внебус (Гагарин, в небо устремлённый). А вот имя Юралга (Юрий Алексеевич Гагарин), думается, вполне могло бы реально существовать.
Однако в целом волна имятворчества после войны стремительно сходила на нет, торжествовали имена традиционные. Ушёл в прошлое и обряд красных крестин. Теперь печать высмеивала комсомольцев, которые несут детей в церковь для обряда традиционного крещения...
1967. Сергей Кузьмин (1916—?). «— Ишь, какой горластый, весь в тебя. Наверное, тоже комсомольским вожаком будет!»
Финал был немного предсказуем...