Из воспоминаний Осипа Антоновича Пржецлавского
Я намерен рассказать бывший со мной странный случай. С самого приезда в Петербург в 1822 году, я жил, постоянно вместе, с другом моим, товарищем по университету, Александром Парчевским.
Во время происшествия, в 1825 году, мы квартировали в доме Иохима (известен как "дом Раскольникова" (ред.)). Квартира наша, в 3-м этаже, расположена была следующим образом. При входе с лестницы - малая передняя, из нее налево - большая кухня с окном, выходящим на лестницу так, что в него можно было видеть кто к нам приходит.
Затем, вторая передняя, побольше первой. Она вела в большую комнату, служащую нам общей гостиной; из нее, направо - общий кабинет, где каждый из нас имел свое бюро. Налево из гостиной - общая спальня. Мы не обедали дома и в кухне помещался наш лакей Антон.
Мы имели собаку, большого легавого кобеля Бекаса.
Пес этот, - был замечательно смышленое животное, до того, что понимал наш разговор. Уходя со двора вечером, когда мы отправлялись к близким знакомым, то брали с собой Бекаса, что ему доставляло большое удовольствие.
В других случаях, - он оставался дома. Когда мы собирались уходить, Бекас напряженно прислушивался к нашим речам, сам научившись понимать их.
Если мы соглашались между собой, что "он пойдет с нами", то он впадал в радостный восторг, прыгал по комнатам, подавал нам шляпы и палки. Если же уразумел, что "должен остаться дома", то с грустным выражением в глазах ложился под диван и в негодовании даже не провожал нас до дверей.
У нашего Бекаса была особенность. Ласками и наградами я приучил его нюхать и даже есть табак. То, что сначала он делал в угоду мне, с отвращением, обратилось потом в привычку и когда кто при нем открывал табакерку, то Бекас подходил и движением хвоста упрашивал позволить ему лизнуть табаку.
Ночью это был самый чуткий страж.
В половине октября 1825 года, товарищ мой, уехал на несколько времени в свое поместье и в квартире остался я один - с лакеем и с собакой. Я вел тогда жизнь довольно рассеянную: бывал много в свете, но главное, - принадлежал к кружку, где много играли в самую завлекательную игру "квинтич" (здесь карточная игра).
Вследствие этого я возвращался домой очень поздно, иногда на следующее утро, я вообще не ложился ранее третьего или четвёртого часа.
Однажды я заболел опасным воспалением горла и должен был оставаться дома; тогда я читал часа с два в постели.
В первую же ночь, так проводимую дома, я читал в постели, когда часы прозвонили "страшный час полуночи".
Бекас спал в углу на своей подушке. Только вдруг вижу, что он встал с глухим ворчанием и глазами, устремленными на дверь спальни. Потом заметил в собаке признаки необыкновенного волнения и страха. Бекас подошел ко мне, - вся шерсть дыбом, глаза обращены на дверь, он продолжает ворчать и трясется всем телом.
Это меня тем более удивило, что если когда что-нибудь тревожило Бекаса ночью, то он обыкновенно не ворчал, а громко лаял и бросался вперед.
Я остался в недоумении, когда вдруг раздался сильный стук во входную дверь, и кто-то пошевелил ручкой от замка, как бы силясь отворить дверь, запертую ключом. Я сначала подумал, не возвратился ли внезапно с дороги мой товарищ и, позвав лакея, спросил, - "не видал ли он из своего окна, кто так поздно, не звоня, ломится в дверь?".
Наш заспанный Антон, принадлежал к разряду слуг, которые не церемонятся со своими господами, поэтому он отвечал грубо:
- В окне никого нет.
- Кто же это стучит?
- А кто его знает? Это уже пятая ночь. Если бы вы приходили домой раньше, то слышали бы это не в первый раз. Мне сначала страшно было и я попросил знакомого лакея ночевать со мной; теперь уж привык, пусть его стучит.
Я встал, взял свечу и пошел в двери, позвав собаку, но Бекас вместо того, чтобы следовать за мной, вскочил на мою постель и забился под одеяло.
Я сперва удостоверился, посмотрев в окно лакейской, что у моих дверей действительно никто не стоит, а между тем замочная ручка не переставала стучать, резко подымаясь и опускаясь. Я отпер внезапно дверь, думая поймать стучавшего, но там никого не было.
Когда дверь стояла отвОрена, - ручка переставала двигаться. Мне пришла мысль, что быть может из квартиры напротив моих дверей или с лестницы, ведущей в верхний этаж, какой-нибудь шутник зацепил какую-нибудь леску за ручку и шевелит ею. Но, по тщательному осмотру, ничего подобного не оказалось.
Антон позволил себе подтрунивать над моими поисками.
Как только дверь была опять заперта, ручка стала по-прежнему сильно дергаться. Я спросил у Антона, - долго ли это будет продолжаться? Антон отвечал, что "стучит обыкновенно четверть часа или 20 минут", и действительно вскоре все успокоилось. Тогда и Бекас возвратился на свою подушку.
Признаюсь, что я не скоро после этого заснул. На другой день я послал за управляющим домом.
Немец выслушал меня с тевтонской флегмой, потом сказал: "А, так это теперь у фас? Это ничефо, потерпите каспадин, это продолшается только нетелю. Так пыло у токтор Сфотерус, у анкличанин Карр, у тапакеречннк Полле, - ну, а тебер у фас. Ферно опойдет фесь том".
Я спрашивал доктора Сведеруса, и он рассказал мне точно то же, что я слышал от моего Антона. Доктор даже заставлял своего лакея спать ночью снаружи двери, а на лестнице караулил дворник, и все это не помешало дверной ручке дергаться и лакей с дворником напрасно старались удержать ее; неугомонная щеколда была сильнее их обоих.
У меня стучало еще две ночи, но я уже не выходил к двери и старался только успокоить дрожавшего Бекаса. Я справлялся в домовой конторе я узнал, что после меня другие квартиранты испытывали то же самое.
Не угодно-ли кому-нибудь из гг. официальных философов, объяснить рассказанный здесь феномен, сделавшийся, в свое время, известным всем жильцам большого дома.
Я буду много обязан тому, кто сообщит мне удовлетворительную разгадку хотя бы одного того, что, злой и очень чуткой собаке, препятствовало залаять, слыша такой шум у двери, а заставляло ее дрожать и визжать со страха?
Что до меня, то, не пытаясь объяснить настоящий случай известными до сих пор законами физической природы, приходится мне только привести в тысячный раз слова Гамлета к Горацию: "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам; пер. Н. Полевого)".
Небесные гласы тюменскому ямщику против нового церковного устава и неистового креста (Сибирского приказа столбец №582)
В 1662 году, 16 июня, явился в Тюменскую съезжую избу местный ямской охотник Петр Денисов Шадра и рассказал воеводе Михайле Даниловичу Павлову и всему народу Тюменского города, что 8 июня, на память св. Фёдора Стратилата, когда он ночевал на Березовом яру, во время благовеста к заутрени
пробудился-де он Петрушка от сна, хотел встать, и бысть ему страх велик,
пришла яко буря зельна и восхити ево некая Божая сила , - невесть-де во сне, невесть наяве, и постави его на великом поле.
и бысть ему глас - един страшен, другой умилен.
и бысть свет велик на поле том, и он Петр обозрев, видел - подле него стоят два человека во светлых ризах и глагола ему: Петр! смотри-де ты, что будет!
и ево свет облистал паче прежнего и видел - от небес идет престол, а на престоле образ Пречистые Богородицы да крест.
и первореченные два человека рекоста (говорили) ему:
Петр! поклонися-де ты образу и кресту!
И он Петр, перекрестя лицо свое, поклонился. И бысть церковь велика (здесь спускающая с небес) и он Петр обретясь в церкви, перед престолом, и видел у престола, перед образом, светлообразных два человека, млады образом.
И бысть от того образа Пречистые Богородицы к нему глас:
Скажи-де, ты, Петр, градоначальнику и в мире умным людям, а не глупым людям, что-де в церквах служат по новому уставу, а не по правилам св. отца. Православная-де христианская вера от еретиков мешаетца и церкви сквернят, - служат по новому уставу, а лица свои крестят неистовым крестом!
И глаголил предстоящим с ним (?):
Возьмите-де у него руку и сложите крест, как подобает христианам лица крестить!
И взяв его за руку и сложили персты: большой перст, через два великие персты подле меньшого перста и средний великий перст пригнув мало.
И много ему, Петру, умильна словеса глагола о христианской вере об укреплении, чтоб православные христиане жили со страхом Божьим. И по глаголах рече ему Петру первореченные два мужа:
Поклонись-де ты Пречистой Богородицы образу и кресту!
И он Петр, перекрестя лицо свое истово и поклонился до земли, и слышал глас: Отведите-де ево назад!
И обретяся на том же первом великом поле.
А церковь-де начала подыматца на небо, - и он Петр, от света возрети на высоту небесную и обретясь на одре своем, яко от сна возбудился (проснулся).
Трепетен был многие дни, от страха того в град (здесь в Тюмень) идти не мог.
А прежде того видения, во многие дни слышал глас к себе: Живи-де ты, Петр, опасно: увидишь-де ты чудно видение. А никого не видел, только глас слышал.
Помета: 170 году (1662), июня в 29 день подал (тобольский воевода) боярин князь Иван Андреевич Хилков в Соборной и Апостольской церкви (т. е. в Тобольском Софийском соборе) архиепископу Симеону, который переслал этот документ в Сибирский приказ.