История казачества — это не только про героизм. Это про Разина и Пугачёва, Булавина. Про то, что бывает, когда свободный дух пытаются заковать в бумажные цепи. Урок, который чиновники не хотят учить.
Представьте степного орла в клетке. Ему дают корм, поят, даже зовут «патриотом», но крылья подрезаны, а взгляд устремлён в чуждое ему небо за решёткой. Он не летает — он обслуживает чужую идею полёта. Такова сегодня судьба многих казачьих общин, попавших под каток государственной унификации. Стремление навести порядок, оборачивается опасной игрой: пытаясь надеть на казака бюрократическое ярмо, чиновники рискуют выковать из него новую пугачёвскую саблю.
Вспомните имена, которые знает каждый школьник: Степан Разин, Емельян Пугачёв, Булавин. Это были не просто «бунтари». Это была ответная буря. Буря, которая поднималась, когда вольная казачья жизнь начисто перемалывалась жерновами центральной власти, когда обещания нарушались, а права — попирались. История казачества — это не парад в вышитых мундирах. Это история трагического баланса между службой и свободой, между верностью и отчаянным бунтом за свою правду.
Сегодня движимые лучшими (или не очень) намерениями чиновники пытаются загнать казачество в удобные для отчётности рамки: «реестровые общества», «патриотические клубы», «государственные служащие в папахах». Суть проблемы — в циничном или просто невежественном преуменьшении этой кровавой и сложной истории. Казачество — не «фольклорный ансамбль». Это сообщество, чья память хранит и царские милости, и кровавые репрессии, расказачивание и героизм в войнах. Игнорируя это, бюрократия делает ставку на создание послушных, «прирученных» подразделений.
И здесь появляется опасный «пряник» — льготы, земля, финансирование, статус. Это приманка, которая висит в воздухе и привлекает не тех. Она рождает волну «неоказаков» — людей, для которых традиция вторична, а материальная выгода — первична. Членство становится «вращающейся дверью»: пришёл за льготой, не получил — ушёл в обиде. И в этом котле негодования, разочарования и поверхностного понимания «казачьего духа» начинает вызревать самый опасный фермент — экстремизм. Псевдопатриотические и националистические настроения находят готовую оболочку в виде казачьей символики, лишённой подлинного исторического содержания.
Но есть и ещё более мрачная сторона. Соблазн ресурсов и официального статуса привлекает в «регулируемое» казачество и криминальные элементы. Для них казачье общество — идеальная «крыша» и сеть для влияния. Происходит чудовищная подмена: используя форму, они выхолащивают саму суть, превращая честь и достоинство в инструмент для коррупции и силового давления. Так бюрократическое «приручение» невольно становится союзником криминализации, подрывая основы изнутри.
В итоге вместо возрождения живой, органичной культуры, способной обогатить страну, мы получаем монстра Франкенштейна — искусственное создание, собранное из лоскутов формы, сшитых нитями денег и указов. Оно выглядит как казак, говорит пафосными словами, но в его сердце — пустота, которую спешат заполнить агрессия, обида и жажда наживы.
Чиновникам, пытающимся надеть ярмо на казачью волю, стоило бы не по учебникам, а вдумчиво изучить историю. Не парадную, а настоящую. Там, в судьбах Разина и Пугачёва, Булавина уже есть все ответы. Угнетение вольного духа, подмена исконных ценностей бумажной сутью, раздача «пряников» вместо диалога — это не путь к миру. Это рецепт будущей бури. История не повторяется буквально, но её логика — железная. Казачеству нужен не сверху вниз спущенный устав, а диалог на равных. Не экономические подачки, привлекающие проходимцев, а уважение к культурной автономии и традиционному самоуправлению. Иначе бюрократическое «ярмо» однажды лопнет под напором той самой силы, которую пытались сдержать, — и тогда «прирученные» могут стать самыми опасными.
Газета «УРАЛЬСКИЙ КАЗАК»