Указ, подписанный Екатериной II в январе 1765 года, часто теряется в длинном списке её законодательных актов. В нём нет громких слов о «вольности» или «просвещении». Его формулировка суха и лаконична: он подтверждал и расширял право помещиков ссылать своих крепостных крестьян «за предерзостные состояния» в Сибирь на поселение, с зачётом этих людей как сданных в рекруты. На бумаге — всего лишь уточнение. На деле — один из самых мрачных и циничных законов в русской истории, который превратил крепостное право из системы хозяйственной эксплуатации в инструмент личной расправы и сделал государство соучастником этого произвола.
Важно понимать контекст. До этого власть помещика над крестьянином, хоть и была почти безграничной, всё же имела некие, пусть и призрачные, рамки. Ссылка в Сибирь была прерогативой государства, наказанием за уголовные преступления по суду. Указ 1765 года стирал эту последнюю грань. Теперь для отправки человека на каторгу, по сути, не требовалось ни суда, ни следствия, ни даже вменяемого обвинения. Достаточно было воли барина, который считал крестьянина «дерзким» — то есть непокорным, ленивым, пьяницей или просто неугодным. Помещик превращался в обвинителя, судью и палача в одном лице, а государственная машина безропотно исполняла его приговор, обеспечивая конвой и учёт.
Самое чудовищное в указе — его экономический механизм. Помещик, ссылая крестьянина, получал от государства рекрутскую квитанцию. Это была своеобразная компенсация: он терял рабочую силу («душу»), но зато выполнял свою рекрутскую повинность перед казной, которую в ином случае должен был бы покрыть, отправив в армию другого крестьянина. Государство как бы покупало у него ссыльного по цене рекрута. Для казны это тоже была выгода: Сибирь нуждалась в поселенцах для освоения пустующих земель. Таким образом, частный гнев помещика превращался в инструмент решения государственной задачи — колонизации востока. Крестьянин же из частной собственности становился собственностью государственной, но уже не как человек, а как единица «поселенческого ресурса».
Человек как валюта: последствия тихого указа
На практике указ открыл шлюзы для самых мрачных злоупотреблений. Он стал орудием сведения личных счётов, способом избавиться от больных, стариков или просто лишних ртов в голодный год. Особенно он ударил по семьям: ссылали часто не одного провинившегося, а всю его семью, чтобы «искоренить непокорство в корне». Ссылка в Сибирь в XVIII веке была смертным приговором для большинства. Дорога занимала годы, условия были нечеловеческими, а на месте поселенцев ждали суровый климат, голод и каторжный труд. Выживали немногие.
Ирония в том, что этот указ был принят в разгар эпохи Просвещения, когда Екатерина II активно переписывалась с Вольтером и Дидро, рассуждая о «естественных правах» человека. Этот контраст — между гуманистическими идеалами в салонах Петербурга и легализованным произволом в усадьбах — стал квинтэссенцией её внутренней политики. Закон 1765 года был ясным сигналом дворянству: её либерализм никогда не коснётся основы их власти — права владеть людьми как вещами. Более того, государство готово эту власть усиливать и брать на себя грязную работу по утилизации неугодных.
Указ не вызвал широкого общественного резонанса — крепостные не имели голоса, а образованное общество предпочитало не замечать. Его действие растянулось на десятилетия, слившись с общим ужасом крепостного права. Но его символическое значение огромно. Он окончательно оформил крепостничество как систему не просто экономического, а тотального контроля, где хозяин мог не только отнять имущество, разлучить семью или засечь до смерти, но и легально изгнать человека из привычного мира, передав его в жернова государственной машины. Это был момент, когда крепостное право в России достигло своей логической и моральной глубины, показав, что между рабством и свободой нет никаких промежуточных ступеней — есть только бездна, узаконенная подписью императрицы-просветительницы. Этот закон работал как молчаливый союз трона и дворянской усадьбы против человека, и его эхо будет звучать в русской истории ещё целый век.