Однажды папа пришёл с работы с радостной вестью — нам дали однокомнатную квартиру в посёлке Восток, и мы сразу начали собирать вещи. Из вещей мы забрали с собой самовар, радиолу «Рекорд» на ножках, стол и стулья, что-то из одежды. Пока родители спешно собирали свои нехитрые пожитки, я стояла во дворе и прощалась с качелей у дома. Её сделал для меня папа — рядом с берёзой он вкопал столб и протянул между ними тросик, из доски была сидушка, так получилась качеля, дорогая моему сердцу. Качеля была мне дорога, так как она была сделана именно для меня, и берёза тоже была мне дорога. Уже после ликвидации посёлка, когда я могла сама ездить на мотоцикле, я приезжала в разрушенный посёлок, где была свалка из обломков домов, и тяжело было определить место нахождения нашего бывшего дома. Я искала эту берёзу и так определяла место, где стоял наш бывший дом. С годами найти ту берёзку было всё труднее, так как на месте посёлка образовался лес.
Мы переехали за один день, брат остался проживать в Малом Сабо самостоятельно, потому что уже был совершеннолетним. Квартиру выдали в доме № 16, квартира 36, на четвёртом этаже, к сожалению, без балкона. Квартира была уже не новая — кто-то до нас уже там успел пожить, наверное, съехавшим людям дали квартиру площадью побольше, а нам пока эту. В отличие от деревянного дома был водопровод, был унитаз, ванна, в которой можно было лежать в горячей воде. Это далеко не то, когда мы ходили в Малом Сабо в баню или мама мыла меня в железной ванне — тогда они грели воду на печке. В квартире стояла газовая колонка, которая грела воду — зажёг колонку, и всё, бежит горячая вода. На первом этаже в нашем подъезде полностью четыре квартиры занимала больница — одну квартиру занимал детский врач, вторую — окулист и зубной врач, третью — взрослый терапевт, четвёртую — процедурная, где делали уколы.
Как это было удобно — можно было просто спуститься и занять очередь в кабинет к детскому врачу.
Началась наша жизнь в новом посёлке, в новом доме.
За нашим домом ещё не было выстроено никаких зданий — там была марь, где попадалась ягода голубика и морошка. А ещё было много пахучего багульника — в основном на севере Сахалина багульник белого цвета, но также попадался и красивый розовый багульник. Недалеко от мари проходила железная узкоколейная дорога и стояла маленькая станция, на которую пошла работать моя мама железнодорожником.
Папа возил вахты нефтяников. Однажды он взял меня с собой на работу — мы ехали в посёлок Паромай, чтобы отвезти пересменку, одну вахту людей, а обратно забрать другую и доставить её в посёлок Восток. По дороге мы проехали посёлок Мухто, который находился примерно в пятнадцати километрах от Востока, и поехали дальше. Перед Паромаем был крутой спуск — в сам посёлок мы заехали без проблем. Дорога была ужасная, глинистая. Когда после пересменки вахты мы поехали домой, на середине сопки машину вдруг стало тянуть назад — её елозило по дороге, и она еле-еле поднималась вверх.
Я сидела в кабине рядом с папой, мне было страшно. Я просила его высадить меня — он сказал: «Сиди», — но думал, что мы заедем вместе, чтобы мне не пришлось идти пешком по грязи, и продолжал уверенно справляться с бездорожьем, медленно ведя машину и с трудом продвигаясь вверх. Машину тянуло назад, и меня охватил детский страх. От этого я закричала: «Папочка, высади меня, я ещё жить хочу! — слово «жить» у меня получилось как «зить».
Отец посмотрел на меня и остановил машину. Я выскочила из кабины, и ноги мои оказались наполовину в грязи. Наверх я забиралась уже пешком, по тягучей жиже. Папа потом пару раз в жизни вспоминал мои слова и при случае говорил: «Доча, а ты помнишь, как ты говорила — папа, я “зить” хочу».
Родители работали с утра до вечера, дни я проводила самостоятельно — в детский сад меня уже отдавать не стали, потому что я должна была идти учиться в школу.
В следующем посту я расскажу немного про школу и начало учебных дней.