В деревне Подгорной, что притулилась меж холмов и широкой реки, жила Алевтина Петровна.
Жила не бедно: дом крепкий, с резными наличниками, огород в полгектара, да корова Зорька — кровь с молоком.
Муж ее, покойный Степан, был мастером на все руки, и после него осталось хорошее хозяйство.
Детей у них не случилось, и всю свою нерастраченную энергию Алевтина Петровна обратила на наблюдение за соседями.
Особенно она невзлюбила семью Митрофановых, что жили через дорогу. У Галины и Фёдора было трое ребятишек, дом староват, но всегда полон смеха, а главное — яблоневый сад, лучший в округе.
Каждую осень Митрофановы варили яблочное варенье, которым славились на всю волость.
Алевтина Петровна же считала, что сад этот по праву должен был достаться ей — землица-то граничила с её участком, да при разделе в советские годы вышла путаница.
— Опять вареньице своё закатывают, — ворчала Алевтина, глядя из-за занавески, как Галина выносила на крыльцо тазы с яблоками. — Шумят, как на ярмарке, и детишки эти вездесущие… Топчут мою межу, ягодник обрывают.
Пакости её начались с мелочей. То курицу выпустит поклевать у Митрофановых на грядках, то в разговоре с председательшей намекнёт, что Фёдор, мол, водочкой злоупотребляет.
А однажды, когда Галина везла на тележке банки с тем самым вареньем на школьную ярмарку, Алевтина «случайно» вылила ведро помоев прямо перед калиткой.
Галина, не заметив, въехала в лужу, тележка перевернулась. Раздался хруст стекла и алое, ароматное варенье растеклось по пыльной дороге…
— Ой, голубушка, неужто я? — приставила ладонь к щеке Алевтина, выглядывая из-за ворот. — Вечером темно было, не разглядела.
Галина, сдерживая слёзы, лишь покачала головой и принялась собирать осколки.
Она была из тех женщин, что предпочитают молчать, но запоминают. Апогеем стала история с колодцем.
У Митрофановых колодец обмелел, и Фёдор копал новый, на самом краю участка, недалеко от земли Алевтины.
Узнав об этом, женщина написала анонимку в районную администрацию, что, мол, копают без разрешения, воду могут отравить, да и место выбрано неправильное — санитарные нормы нарушены.
Приехала проверка, работы остановили на месяц, пока оформляли бумаги. Фёдор, тихий и трудолюбивый мужик, впервые вышел из себя.
— Это она, гадюка! — говорил он жене, сжимая кулаки. — У неё на лице всё написано. Ничего, Галь, придёт и к ней беда!
Галина лишь вздыхала:
— Бог ей судья, Федя. Только зло злом не тушится.
А потом пришла беда, но не к Митрофановым, а к самой Алевтине Петровне. Зима выдалась снежной, дороги хорошо занесло.
Внучатая племянница Алевтины, которую та изредка навещала в райцентре, тяжело заболела — воспаление лёгких.
Девочку нужно было срочно везти в областную больницу, но единственная машина в деревне, старенькая «Волга» дяди Миши, сломалась.
«Скорая» из района застряла в тридцати километрах, на размытой дороге. Телефоны в те годы были далеко не у всех, только у председательши да в сельсовете.
Алевтина Петровна металась по дому, как ошпаренная. Девочка, четырёхлетняя Светка, лежала у неё на кровати, пылая жаром.
Дыхание у нее было хриплое, прерывистое. Сердце у женщины сжималось от страха.
Она выбежала на улицу, оглядываясь по сторонам, и увидела тусклый свет в окнах Митрофановых.
У них-то как раз был старенький, но работоспособный «Москвич». Ноги сами понесли её через дорогу.
Она постучала в дверь, уже не обращая внимания на гордость. Дверь ей открыла Галина, в фартуке.
— Алевтина Петровна? Что случилось?
— Галина… — голос сорвался, в горле встал ком. — Помоги. Светка, племянницы моей дочка, помирает. В больницу надо. Машины нет… Вашу… одолжите. Или… подвезите.
Галина смотрела на неё, и в её глазах Алевтина прочла всё: и память о разлитом варенье, и остановленный колодец, и сплетни, и испорченные грядки. Молчание затянулось. Из-за спины Галины выглянул Фёдор.
— Кто там? А-а… — его лицо стало каменным.
— Фёдор Семёнович, умоляю! — Алевтина, никогда ни перед кем не преклонявшая колени, сделала шаг вперёд, и руки её сами сложились в жесте мольбы. — Девочка… одна у племянницы. Я всё, что угодно… Заплачу!
Фёдор перевёл взгляд на жену. Между ними произошёл безмолвный диалог. Галина слегка кивнула.
— Подождите тут, — сухо сказал Фёдор. — Заправлю машину.
Пока Фёдор копошился у гаража, Алевтина Петровна стояла на крыльце, не смея войти. Галина вышла, держа в руках одеяло и подушку.
— Для девочки. В дороге мягче будет. И термос с чаем возьмите.
— Галина… — начала Алевтина Петровна, но слова благодарности смешались с чем-то другим, более горьким и давно копившимся. — Я… я знаю, что заслужила. Всё знаю.
— Не время сейчас об этом, Алевтина Петровна. Ребёнка спасать надо. Садиться будете?
Дорога в область была долгой и тряской. Фёдор молча рулил, лишь изредка бросая короткие фразы: «Держитесь», «Скоро будем».
Алевтина сидела сзади, прижимая к себе завёрнутую в одеяло Светку, и смотрела на мощный затылок Фёдора.
Ей было стыдно так, как никогда в жизни. Её мелкие, умышленные злобности казались сейчас таким ничтожеством перед простой, молчаливой человечностью этих людей.
В больнице девочку сразу забрали в реанимацию. Врач сказал, что привезли вовремя, ещё пара часов — и последствия могли быть необратимыми.
Алевтина Петровна, опустошённая, вышла на улицу. Фёдор курил на крыльце.
— Фёдор Семёнович… — начала она. — Как мне вас отблагодарить? Деньги…
Он резко махнул рукой, отгоняя дым и её слова.
— Не надо. Не за деньги вез. У меня самого трое. Понимаю.
Мужчина помолчал, глядя в дождливую тьму за окном.
— А насчёт колодца… Вы зря. Мы бы и вам воду дали, если бы попросили. У нас её достаточно. А за хозяйством твоим мы присмотрим, если надо, не волнуйся...
Алевтина не нашлась, что ответить. Она только стыдливо кивнула, пряча глаза. Женщина провела в больнице три дня, пока Светку не перевели в обычную палату.
Вернувшись в деревню, первым делом увидела свой опрятный дом, холодный и пустой.
А через дорогу — дымок из трубы Митрофановых, их ребятишки катались с горки, смеясь.
На следующий день Алевтина Петровна встала затемно. Истопила печь, налила в бидоны парного молока от Зорьки, отобрала десяток самых крупных куриных яиц и связала в тряпицу свежего творога.
Потом долго стояла у окна, собираясь с духом. Перейдя дорогу, она поставила бидоны и свертки у крыльца Митрофановых. Поднялась на ступеньку и постучала. Вышла Галина.
— Заходите, Алевтина Петровна, чайник как раз закипает.
— Нет, я не надолго, — сказала женщина, и слова давались ей с трудом. — Это вам… За ту помощь. И… — она сделала паузу, выдохнула, — и за всё остальное простите. Глупая была. Озлобилась одна в доме-то большом.
Галина мягко улыбнулась.
— Заходите, говорю. Фёдор как раз новый колодец обустраивает, силача своего хвалит. Посмотрите.
Алевтина переступила порог. В доме пахло хлебом, детьми и теплом. Младший, Петька, робко ухватился за юбку матери.
— Баба Тина, а у вас курочки несутся?
— Несутся, Петенька. Завтра я тебе самое большое яичко принесу, — улыбнулась женщина, погладив его по волосикам.
С того дня между двумя домами воцарился не только мир, но и дружба.