В фонде Ruarts открывается первая персональная выставка Марины Бессоновой «Переживание радости». Художник, основным материалом самовыражения для которого стал фарфор, исследует в ней созидательную силу русской культуры
Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Стиль»
Марина Бессонова — мультидисциплинарный дизайнер и художник, в чьем портфолио сотрудничество с крупными международными и российскими брендами (от ELLE Decoration и Cartier до А-Клуба и «Яндекса»), а также постоянный автор предметных съемок в печатных журналах «РБК Стиль Недвижимость и дизайн».
Пять лет назад Марина обратилась к керамике, объединив в ней наследие французского модернизма и русский стиль. В проекте «Переживание радости» главным героем становится сам материал — матово-белый фарфор, очищенный от всего лишнего. Бессонова предлагает «перезагрузку лубка» и заменяет его лаконичностью орнаментов древних соборов — образцов белокаменного зодчества, напоминая, что русская культура — неисчерпаемый источник смыслов.
Главный редактор «РБК Стиль» Евгений Тихонович поговорил с Мариной о том, почему керамика стала ее главным материалом, как французский модернизм помог по-новому взглянуть на наше наследие и почему важно говорить о русской культуре языком радости.
Керамика сейчас переживает ренессанс. Что она дает художнику, на ваш взгляд?
Она дает возможность очень быстро воплотить идею в форме. Работа с ней сочетает в себе невероятное количество дисциплин — это не только пластика, но и физика, химия, математика и архитектура. Я пробовала извлекать из нее все: от строгой геометрии до сложных объемов, на которые наслаивается ручная лепка. Сейчас в мире настоящий бум керамики, но мне важно подходить к ней через нестандартные решения.
Я знаю, что на вас во многом повлияла французская художественная традиция. О каком периоде и о каких фигурах идет речь?
Да, это Франция середины XX века. Южный берег Франции и то, как к керамике подходил Пабло Пикассо. Именно с конца 1940-х, когда мир начал приходить в себя после Второй мировой войны, на юге Франции началось керамическое возрождение.
Как в ваших работах уживаются французский модернизм и русские корни? Где их точка соприкосновения?
Я действительно пытаюсь проводить параллели между ними. Мне безумно нравится, как во Франции относятся к своему наследию и как виртуозно умеют с ним работать. И тут можно вспомнить, к примеру, мой любимый образ петуха, который типичен и для французов, и для нас.
Есть мнение, что французы порой лучше умеют осовременивать наше наследие, чем мы сами. Взять тот же Российский духовно-культурный православный центр в Париже авторства Жан-Мишеля Вильмотта — очень тонкое и умное осмысление. Почему мы так не делаем?
Мало какая нация умеет работать с историческим наследием так виртуозно, как французы. При этом Россия — это невероятный кладезь смыслов и визуальных кодов. В своих сказочности, эстетике и внутреннем волшебстве мы не просто не уступаем, а во многом превосходим других. Однако важно не просто воспроизводить прошлое, но тонко и осмысленно интегрировать его в современность. Это сложный путь, который наше профессиональное сообщество сейчас активно проходит.
Проект Вильмотта, который вы упомянули, — блестящий пример. Это тончайшая архитектура, сотканная из света и лаконичных форм. Там светло, там душе легко. В этом центре чувствуется глубокое понимание нашей пластики, которую нам самим сейчас крайне важно переосмыслять. Мне хочется говорить с миром на языке «русскости», но не через сувенирные клише вроде хохломских ковшей — при всем уважении к народным промыслам. Я стремлюсь создавать новые образы, которые делали бы нас актуальными для мира.
В мире настоящий бум керамики, но мне важно подходить к ней через нестандартные решения.
Ваша выставка называется «Переживание радости». Перед интервью вы сказали мне о том, что вам принципиально важно вытаскивать из русской культурной традиции оптимизм. Что именно имелось в виду?
Это принципиальный для меня момент. Я хочу, чтобы каждая работа — будь то масштабная инсталляция или отдельный объект — несла в себе созидательную идею и веру в позитивную трансформацию. Мне не близко творчество через надрыв и болезненные переживания.
Образы Жар-птицы, Конька-Горбунка, архитектура Владимиро-Суздальской Руси — все это буквально транслирует счастье. И православный центр Вильмотта в Париже, который вы упомянули, наследует эту традицию: его белизна — это свет, чистота и символ белокаменного зодчества. Фарфор, с которым я работаю, вызывает те же ассоциации: свет и созидание. Это уже содержит в себе огромный ресурс оптимизма, и я хочу его всячески подсвечивать. Большим вдохновением для меня послужил Дмитриевский собор во Владимире — настолько его фасад преисполнен белоснежной сказочности.
Расскажите про замысел выставки. Насколько я знаю, она состоит из двух частей?
Да, в ней две составляющие. Первая — это серия сюжетных полотен, где оживают целые миры. В них обитают сказочные герои и птицы, знакомые нам с детства, — своего рода микрокосм внутри каждого холста.
Вторая часть — центральный объект, стол. В русской традиции стол всегда был сакральным центром притяжения — символом праздника, пира и изобилия. Для меня это важный культурный код, который я хочу переосмысливать.
А можете подробнее про полотна рассказать? Это ведь нетипичная для вас история — плоские керамические объекты на холстах. Обычно вы создаете объемные объекты.
Все началось с эксперимента. Когда я только осваивала фарфор — а это совершенно особый, капризный материал по сравнению с другими керамическими массами, — в обрезках после работы я вдруг увидела готовую птицу: два крыла и основание. Я соединила эти фрагменты, и долгое время эта птица существовала как самостоятельный арт-объект.
Позже, обсуждая с галереей Ruarts трансформацию образов в плоскости, мы нащупали интересную технику: рваные, случайные куски фарфора создают ритм орнамента и диктуют движение сюжета. У каждого холста есть свой визуальный якорь — глаз птицы, корабль или город. Где-то края керамики специально надломлены, где-то оставлены в их естественном виде — так рождается композиция.
Вы буквально пришивали кусочки керамики к холсту?
Именно. Формально это двухмерные работы, хотя я привыкла к объему. Для меня это чистая художественная практика, а не дизайн. Произошел интересный профессиональный переворот: раньше я переводила плоские образы в 3D, но теперь иду в обратном направлении. При этом работы сохраняют трехмерность: фарфор обладает фактурой, он неровный. При разном освещении — будь то направленный контрастный свет или рассеянный — полотно начинает дышать и жить своей жизнью.
А стол в центре экспозиции — это объединяющая точка?
Верно. Стол для меня — мощнейший символ единения. В инсталляции представлена сервировка на десять виртуальных персон, где в центре разворачивается сказочное действо: взаимодействие форм и героев.
Главенствует здесь образ цветка: это и аленький цветочек, и цветик-семицветик, и даже зеркальные цветы из «Тайны третьей планеты», в которых можно было увидеть собственное отражение. На столе расцветает сад — своего рода метафорический чеховский вишневый сад.
На этой выставке вы делаете множество самых разных отсылок: к русским сказкам, советским мультфильмам и даже к «Книге о вкусной и здоровой пище». Как выстраивался этот нарратив?
Многие смыслы всплывали подсознательно. Например, создаешь образ перепела на тарелке — и память тут же подбрасывает эстетику той самой «Книги о вкусной и здоровой пище», которая до сих пор живет в сознании нескольких поколений. Кстати, книга эта сейчас невероятно популярна у фуд-стилистов и декораторов — еще одно подтверждение того, насколько наши образы универсальны и востребованы, в том числе из советского времени.
Мы воспитаны на этих визуальных пластах: чудо-юдо рыба-кит, сказочные совы, замки. Знаменитая фраза «у страха глаза велики» тоже нашла воплощение — образ глаза, который я раньше вырезала на вазах в технике ангоба, теперь перекочевал на холсты. Я не выстраивала этот концепт искусственно — все это лежит на поверхности нашего общего подсознания.
Какой образ лично для вас самый важный на этой выставке?
Пожалуй, птица. Она не зря доминирует в экспозиции. Крыло, полет и легкость — это красиво и вне времени, птица — один из наших самых сильных архетипов.
В ваших объектах много природной асимметрии и нарочитого несовершенства. Откуда это взялось?
Мне нравится играть на контрастах. Ровный объект кажется мне слишком предсказуемым. Куда интереснее соединять строгую архитектурность и четкость линий с самобытной, живой формой. Например, когда из лаконичного, безупречно ровного сосуда — а вся русская кухня построена на культуре сосудов — вдруг вырастает экспрессивная голова петуха. Соединение двух разных геометрий, столкновение миров, где грань между рукотворным порядком и природным хаосом размыта, — именно в этом для меня рождается настоящая драматургия объекта.
Я хочу, чтобы каждая работа — будь то масштабная инсталляция или отдельный объект — несла в себе созидательную идею и веру в позитивную трансформацию.
Вы не используете роспись в своих работах. Почему?
Для меня все, что я создаю, — это прежде всего высказывание через форму. Роспись — это отдельный, самодостаточный мир. Но когда я вижу первозданную белизну фарфора, его уникальную способность превращаться в плотный черепок при высоком обжиге, становясь водонепроницаемым, — это завораживает.
Фарфор обладает удивительной прозрачностью: если внутрь сосуда поставить свечу, он начинает светиться изнутри. Мне не хочется затмевать эти природные свойства материала и чистоту замысла еще одним сложным декоративным слоем. Роспись — это другая история, которая здесь бы только отвлекала от главного.
Кем вы сейчас себя ощущаете в большей степени — дизайнером или художником?
Мне важно транслировать смыслы. Раньше я работала в поле дизайна как такового, но сейчас мне ближе путь чистого искусства. Дизайн часто фокусируется на функции или крафте, а в моих нынешних работах форма служит лишь проводником идеи. То, что я создаю, должно нести внутреннюю красоту.
После всего, о чем мы поговорили, — о радости, форме, наследии и отказе от клише, — как и в каком виде, на ваш взгляд, сегодня вообще возможно и нужно говорить с миром на языке русской культуры?
Я вижу, что есть пристальный интерес к России за рамками геополитических трясок. Когда я показываю своего фарфорового петуха во Франции или Китае, то наблюдаю живой интерес и желание обладать этим объектом, хотя в их собственных культурах этот символ тоже широко представлен. Чтобы популяризировать наше наследие, нужно заниматься его осовремениванием. У нас колоссальный выбор сюжетов. На одном только образе русской лошади можно построить целую художественную вселенную — это благодатная почва для автора.
Еще есть мнение, что нам стоит наконец больше полюбить себя…
Именно. Полюбить себя. Мы часто восхищаемся тем, как западные дизайнеры интерпретируют русский стиль, забывая, что первоисточник — у нас в руках. Нам нужно лучше понимать и ценить самих себя. И мне кажется, мы уже на этом пути.