В Узбекистане проблема детской онкологии в последние годы постепенно выходит из разряда закрытых медицинских тем и становится предметом системной государственной политики. Заявленная цель довести в 2026 году долю выявления детского рака на ранних стадиях до 30% отражает не столько оптимистичный прогноз, сколько признание масштабов текущего отставания. По оценкам профильных специалистов, сегодня в республике на ранних стадиях диагностируется менее 15% случаев злокачественных новообразований у детей, тогда как в странах с развитой системой детской онкологии этот показатель превышает 60–70%. Разрыв объясняется не биологическими особенностями заболеваний, а институциональными, кадровыми и инфраструктурными ограничениями системы здравоохранения.
Ежегодно в Узбекистане выявляется от 1,5 до 2 тысяч новых случаев онкологических заболеваний у детей. С учётом демографической структуры страны, где доля населения младше 18 лет превышает 35%, этот показатель объективно будет расти даже при сохранении текущих эпидемиологических тенденций. При этом поздняя диагностика остаётся ключевым фактором высокой смертности. По данным Минздрава, до 40% пациентов поступают в специализированные центры уже на III–IV стадиях заболевания, когда возможности лечения резко сужаются, а стоимость терапии кратно возрастает. Экономический эффект поздней диагностики выражается не только в прямых медицинских расходах, но и в долгосрочных социальных издержках, включая инвалидизацию и утрату человеческого капитала.
Озвученный ориентир в 30% раннего выявления в 2026 году был обозначен директором Национального научно-практического медицинского центра детской онкологии, гематологии и иммунологии Джамила Полатова. Он предполагает не точечные улучшения, а перестройку всей цепочки — от первичного звена до специализированной помощи. Речь идёт о пяти регионах, где планируется усилить работу службы детской онкологии и гематологии, включая повышение онкологической настороженности врачей общей практики, стандартизацию маршрутизации пациентов и расширение лабораторной диагностики. Эти регионы выбраны не случайно: именно на них приходится значительная часть поздно выявленных случаев, что связано с удалённостью от крупных медицинских центров и дефицитом узких специалистов.
Важным элементом реформы является переосмысление роли первичного звена здравоохранения. По данным внутреннего аудита, более 60% детей с онкологическими заболеваниями до постановки диагноза неоднократно обращались в поликлиники с неспецифическими жалобами — анемией, длительной лихорадкой, болями в костях, увеличением лимфатических узлов. Однако отсутствие клинических протоколов раннего онкоскрининга и перегруженность врачей приводили к затягиванию обследований. В результате средний интервал между первым обращением и направлением к онкологу превышал 3–4 месяца, что критично для детских злокачественных опухолей с агрессивным течением.
Фокус на инфекционном контроле, о котором также сообщила Полатова, отражает ещё одну структурную проблему. По оценкам специалистов, до 20% осложнений в ходе лечения детского рака в Узбекистане связано не с самой опухолью, а с инфекциями, возникающими на фоне иммуносупрессивной терапии. В условиях стационаров с ограниченной инфраструктурой и устаревшими санитарными регламентами риск внутрибольничных инфекций остаётся высоким. Это напрямую влияет на выживаемость, увеличивает длительность госпитализации и расходы системы здравоохранения.
Именно в этом контексте в 2025 году была достигнута договорённость с российским Национальным медицинским исследовательским центром детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачёва НМИЦ детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Д. Рогачева о разработке стандартных процедур по инфекционному контролю. Для Узбекистана это означает доступ не к абстрактному опыту, а к конкретным регламентам, апробированным в одной из крупнейших детских онкологических клиник Евразии. В российском центре ежегодно проходят лечение более 4 тысяч детей, а показатели пятилетней выживаемости по ряду нозологий превышают 80%, что во многом обеспечено строгим соблюдением протоколов асептики и антисептики.
Передача стандартов инфекционного контроля рассматривается узбекской стороной как элемент институционального импорта. Речь идёт не только о документах, но и о подготовке персонала, изменении логистики потоков пациентов, модернизации стерилизационных процессов и внедрении системы внутреннего мониторинга. По предварительным оценкам, внедрение базовых протоколов может сократить инфекционные осложнения на 25–30% уже в первые два года, что эквивалентно сохранению десятков детских жизней ежегодно.
Экономический аспект реформы также заслуживает внимания. Стоимость лечения одного ребёнка с онкологическим заболеванием на поздней стадии в 2–3 раза выше, чем при раннем выявлении, за счёт необходимости более интенсивной химиотерапии, длительных госпитализаций и лечения осложнений. По расчётам Минздрава, увеличение доли ранней диагностики до 30% позволит ежегодно экономить до 15–20 млн долларов бюджетных средств, которые могут быть перераспределены на расширение диагностических программ и закупку современного оборудования.
В то же время поставленная цель остаётся крайне амбициозной. Даже при наличии политической воли и международного сотрудничества за один год невозможно полностью компенсировать дефицит кадров. Сегодня в Узбекистане на всю страну приходится менее 100 врачей-детских онкологов и гематологов, при том что потребность оценивается как минимум в 180–200 специалистов. Подготовка одного врача этого профиля занимает не менее 7–8 лет, что делает ставку на краткосрочные решения — переподготовку, телемедицину, консультирование со стороны зарубежных центров — неизбежной.
Отдельным вызовом остаётся лабораторная база. Современная диагностика детских онкологических заболеваний требует молекулярно-генетических исследований, иммуногистохимии и цитогенетики. В ряде регионов такие исследования либо недоступны, либо выполняются с задержками, что снова ведёт к потере времени. В рамках программы на 2025–2026 годы предусмотрено обновление оборудования в пяти областях, однако даже при полном выполнении планов речь идёт лишь о частичном покрытии потребностей.
Таким образом, заявленная цель в 30% раннего выявления детского рака в 2026 году является скорее промежуточным индикатором, чем конечным результатом. Она фиксирует переход от фрагментарных инициатив к системному подходу, где ранняя диагностика, инфекционный контроль и международное сотрудничество рассматриваются как взаимосвязанные элементы одной стратегии. Сотрудничество с российским центром имени Рогачёва в этом контексте выступает не как разовая акция, а как попытка встроить узбекскую детскую онкологию в более широкий евразийский контур медицинских стандартов и практик.
Для страны с быстро растущим населением и ограниченными ресурсами ставка на раннее выявление и профилактику осложнений выглядит экономически рациональной и социально оправданной. Однако реальный успех будет зависеть от того, удастся ли перевести заявленные договорённости и цифры в устойчивые институциональные изменения, которые продолжат работать и после 2026 года.
Оригинал статьи можете прочитать у нас на сайте