Принято считать, что да. Что Анна совершила ошибку, поехав в театр после возвращения с Вронским в Петербург. Да ещё в роскошном наряде, во всём блеске своей красоты.
«Анна уже была одета в светлое шелковое с бархатом платье, которое она сшила в Париже, с открытою грудью, и с белым дорогим кружевом на голове, обрамлявшим ее лицо и особенно выгодно выставлявшим ее яркую красоту»…
О том, как могло выглядеть такое платье, я однажды писала: «В каком платье Анна могла поехать в театр?»
Склоняюсь к такому варианту, как на картинке. Разные оттенки бирюзового. Хотя платье могло быть и бело-розовым.
Вронский в ужасе от затеи Анны.
«…Если б он сказал ей прямо то, что он думал, то он сказал бы: «В этом наряде, с известной всем княжной появиться в театре – значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, то есть навсегда отречься от него».
Прав ли Вронский?
По-моему, нет. Потому что… поздно! Лицемерное светское общество, в котором процветал адюльтер, уже успело жёстко осудить Анну за её нежелание хитрить, следовать двойным стандартам и соблюдать «правила игры».
А раз так, то поездка в театр, по сути, ничего для Анны не меняла.
Допустим, Анна послушала бы Вронского и не поехала. Ну и что? Да ничего. Она всё равно осталась бы изгоем для светского общества.
Всё это уже объяснила Вронскому Варя, жена его брата:
«– Не думай, чтобы я осуждала. Никогда; может быть, я на ее месте сделала бы то же самое… Но надо называть вещи по имени. Ты хочешь, чтобы я поехала к ней, принимала бы ее и тем реабилитировала бы ее в обществе; но ты пойми, что я не могу этого сделать. У меня дочери растут, и я должна жить в свете для мужа»…
Казалось бы, тут всё ясно. Но Вронский ещё на что-то надеялся. Он знал светское общество хуже, чем Анна. У него в уме не укладывалось, что оно настолько лицемерное, ханжеское, и, вдобавок, злобно-агрессивное.
Но и Анна не ожидала того, что её в театре оскорбят. Что все будут смотреть не на сцену, а лишь на неё и перемывать кости.
А что она ужасного сделала?
Ну, не принимают её в свете. Но с какой это стати она должна сидеть взаперти?
Есть пословица: «Не дразни собаки, и кусать не станет».
Но Анна-то думала, что в театре соберутся люди. Она их не считала «собаками», которых не стоит дразнить.
Или ей хотелось подразнить?
Мне кажется, что такого желания у неё сразу не было. Просто Анна была очень сильно расстроена после встречи с сыном.
Она поняла, что благостный настрой Алексея Алексеевича бесследно исчез. И что по-христиански он себя уже не поведет. Не даст Анне видеться с сыном даже втайне от всех, даже изредка...
И вот тут приезжает Тушкевич (любовник Бетси). Сообщает, что Бетси зовет Анну к себе, рассчитав время так, чтобы Анна не столкнулась в её доме с кем-то из светских знакомых.
Анна поняла, что и Бетси – не поддержка ей. От этого Анне стало совсем тошно. И когда Тушкевич завёл разговор о театре, обмолвившись, что может достать ложу, Анна приняла решение поехать туда.
Вронский в недоумении. Он просит Анну не ехать, но она ведет себя как человек, которому терять уже нечего.
И Анне казалось нелепым скрывать, что она живет с Вронским, если все уже об этом знают.
Но она недооценила степень лицемерности общества. Злобность, агрессивность одних, малодушие и трусость других…
Разумеется, Анну осуждали не все. Бетси, Варя – они же не осуждали её. Они просто струсили. Как и все приятельницы Анны.
Лев Толстой умел подмечать низость человеческой натуры и показывать её «во всей красе».
В романе «Анна Каренина» он показал «во всей красе» высший свет.
Да, Анна сделала много ошибок. Но если бы не светское общество, с ней бы не случилось трагедии.
А как это общество осмеивало Каренина за его христианские порывы? Но это уже тема отдельная.
«…И с белым дорогим кружевом на голове»… Загадочный головной убор Анны Карениной.
Могла ли Анна Каренина поехать в театр в красном платье, как в фильме Шахназарова?