Амстердам, ноябрь 1654 года.
За окном мастерской на Йоденбреестраат сгущались сырые сумерки. Город, пронизанный каналами, словно старыми венами, затихал, уступая место туману, ползущему с залива Эй.
Старик Элиас едва сдерживал дрожь. Не от холода — в комнате жарко пылал камин, — а от напряжения. Он сидел неподвижно уже больше часа, его спина одеревенела, а пальцы, сжимающие грубый деревянный посох, побелели.
На нем был надет тяжелый, пахнущий пылью и камфорой халат, расшитый золотой нитью, которая давно потускнела. Но самым тяжелым казался головной убор — высокий красный колпак, странный и величественный, делающий его похожим то ли на ветхозаветного пророка, то ли на свергнутого восточного царя.
— Голову чуть левее, Элиас. И не смотри на меня. Смотри сквозь стену, в вечность, — раздался хриплый голос из темноты угла.
Там, за мольбертом, стоял мастер. Рембрандт ван Рейн. В последние годы он постарел, его лицо стало одутловатым, а в глазах поселилась какая-то дикая, тревожная тоска. Весь Амстердам знал, что дела мастера идут скверно: долги душили его, заказчики, привыкшие к гладким и льстивым портретам, отворачивались от его темных, густых мазков. Но Элиасу было все равно. Для него, старого старьевщика с еврейского квартала, эти сеансы были спасением. Здесь платили честными гульденами, и здесь было тепло.
— Мастер, — проскрипел Элиас, не меняя позы. — Моя нога она затекла.
— Терпи. Свет уходит. Я должен поймать этот блик на бархате, — буркнул художник, яростно смешивая охру с свинцовыми белилами на палитре.
Элиас вздохнул, и его седая борода чуть колыхнулась. Он думал о своей жизни. Когда-то, сорок лет назад, он был крепким докером, разгружал корабли Ост-Индской компании. Он помнил запах мускатного ореха, перца и корицы, который, казалось, пропитал сам воздух Голландии. Он помнил, как Амстердам богател, как росли дома на Херенграхт. А теперь? Теперь он — просто фактура. Набор морщин, седых волос и уставших глаз, которые нужны этому странному человеку, чтобы рассказать историю о ком-то другом.
Рембрандт вдруг отложил кисть и шагнул к модели. От него пахло льняным маслом и дешевым табаком. Он грубовато, но бережно поправил складку на халате Элиаса.
— Ты знаешь, кого я пишу, старик? — спросил он тихо.
— Иакова? Или, может, Моисея? — предположил Элиас. Он уже позировал для библейских сцен раньше.
— Нет, — Рембрандт отступил назад, щурясь. — Я пишу ожидание. Ты сидишь здесь, в этом красном колпаке, словно ждешь приговора. Или чуда. Посмотри на свои руки. Они держат посох так, будто ты готов встать и уйти в любой момент, но ты не можешь. Ты прикован к этому креслу, к этому свету. Как и я.
Художник вернулся к холсту. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине и шуршанием кисти.
Элиас смотрел в темноту комнаты. Ему казалось, что в тенях прячутся призраки прошлого — Саския, умершая жена художника, его кредиторы, ушедшая молодость самого Элиаса. Красная шапка давила на виски. Ему вдруг показалось, что он и правда какой-то древний мудрец, знающий тайну, которую никак не может высказать.
— Готово на сегодня, — вдруг сказал Рембрандт, бросая тряпку на столик.
Напряжение спало. Элиас с кряхтением поднялся, опираясь на посох уже по-настоящему, чтобы не упасть. Он снял высокий красный убор и положил его на стул. Без него он сразу стал меньше, обычным сгорбленным стариком в нижней рубахе.
Рембрандт протянул ему монету.
— Приходи послезавтра. Мы почти закончили.
Элиас кивнул, пряча монету в башмак. Перед тем как уйти, он бросил взгляд на холст. Из темноты масляных красок на него смотрел человек. Он был величественен и одинок. Золотой свет выхватывал его лицо и этот нелепый красный колпак, превращая их в сокровище, сияющее ярче любого золота, привезенного из колоний.
— Это я? — тихо спросил Элиас.
— Это то, что останется от нас, когда нас не станет, — ответил Рембрандт, вытирая руки. — Правда. Только правда и свет.
Элиас вышел на улицу. Амстердам встретил его холодным ветром и запахом гнилой воды каналов. Он плотнее закутался в свой дырявый плащ и побрел к дому. Но внутри, где-то под ребрами, грело странное чувство. Он знал, что его тело истлеет, его имя забудут, но тот старик в красной шапке будет сидеть в золотом свете вечно, задумчиво глядя в вечность, пока существует этот холст.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, и даже может быть подпиской! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!