А.Мозговой
Александр Мозговой родился в 1947 году в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ. Работал в газетах “Вечерняя Москва”, “Московская правда”, “Гудок”, “Советская Россия”. Был заместителем главного редактора журнала “Эхо планеты”. В 1996 году — редактор военного отдела “Российской газеты”.
Статья из альманаха "Краевед Черноморья" за 1997 год.
“Огромный корабль переворачивался с оглушительным лязгом и грохотом... Тяжелые круглые башни с тремя двенадцатидюймовыми орудиями отрывались от палубы и со страшным грохотом катились по гладкому деревянному настилу, сметая все на своем пути, и наконец с оглушительным треском и шумом падали в море, подымая гигантский, как смерч, столб воды. Через несколько минут корабль стремительно перевернулся...” Так описывал гибель линкора “Свободная Россия” Федор Раскольников — очевидец и непосредственный участник драмы, разыгравшейся 18 июня 1918 года в Новороссийской бухте.
Зашифрованная память
Сейчас, когда снова кипят страсти вокруг Черноморского флота, о событиях тех дней вспоминают все чаще и чаще. История эта в общем-то хорошо известна. Во всяком случае, люди старшего и среднего поколений наверняка помнят роман Алексея Толстого “Девятьсот восемнадцатый год” и повесть Константина Паустовского “Черное море”, в которых рассказывается о потоплении части кораблей Черноморского флота в канун гражданской войны. А пьеса Александра Корнейчука “Гибель эскадры” считалась классической. В ней, правда, в соответствии с канонами социалистического реализма подлинные события подверглись широкому обобщению и даже приобрели характер гротеска. Однако она многие годы неизменно входила в репертуар советских театров и пользовалась успехом.
— После 1937 года, когда имя отца отовсюду было вычеркнуто, моя матушка считала, что память о нем, пусть даже в “зашифрованной” форме, согревает душу, — говорил мне Николай Владимирович Кукель-Краевский — сын, пожалуй, главного действующего лица новороссийской трагедии — Владимира Андреевича Кукеля. — В “Гибели эскадры” мало общего с реальными событиями, а отец представлен в образе истерического лейтенанта Корна. Но пьеса широко шла, по ней был поставлен фильм. И нас это радовало.
Строки из досье
Кукель-Краевские принадлежали к старинному шляхетскому роду Виленской губернии. За активное участие в польском восстании 1794 года под руководством Тадеуша Костюшко императрица Екатерина II лишила бунтовщиков польской части фамилии. С тех пор они именовались просто Кукелями. Однако дети и внуки мятежников репрессиям не подвергались и весьма успешно продвигались по службе. Дед Владимира Андреевича — Болеслав Кукель был Забайкальским губернатором и начальником штаба войск Восточной Сибири. Слыл человеком либеральным.
О нем тепло отзывались П.А.Кропоткин и М.А.Бакунин, оказавшиеся в забайкальской ссылке.
Брат Болеслава — Бронислав Кукель, возглавлявший Забайкальское казачье войско, водрузил российский флаг на берегу Амура в том месте, где сейчас расположен Благовещенск. С его именем связано также основание поста Владивосток.
Забайкальский губернатор тесно дружил с выдающимся исследователем Дальнего Востока адмиралом Г.И.Невельским. Их дети — Андрей Болеславович и Мария Геннадиевна поженились. В этой семье и появились на свет братья Сергей и Владимир, которые пошли по стопам деда — знаменитого мореплавателя. В советское время Кукель-Краевские вернули себе вторую часть своей фамилии.
От изящной словесности не отставала и отечественная историческая наука. Многие ключевые моменты, связанные с потоплением флота, замалчивались, а потом и вовсе были наглухо “зашпаклеваны” в многочисленных статьях и монографиях.
Но прежде чем остановиться на этих “упущениях”, стоит, хотя бы коротко, напомнить о ситуации, сложившейся в стране к лету 1918 года. В начале марта состоялось подписание Брестского мира. Здесь не место оценивать плюсы и минусы этого сепаратного договора. Несомненно, однако, что он существенно усложнил ситуацию на юге России поскольку, в соответствии с Брест-Литовским соглашением Украинской Центральной радой с Четверным союзом (Германия. Австро-Венгрия Болгария и Турция), независимая Украина передавалась под контроль Берлина. Этот “контроль” обернулся практически полной оккупацией украинских земель. Немецкие войска вторглись также в причерноморские российские губернии и Крым. Подстрекаемый кайзеровским правительством Киев заявил о претензиях на Черноморский флот, который оказался фактически отрезанным от России, “Было совершенно ясно, — констатировал позже, в 1923 году, В.А.Кукель, — что тяжелой памяти Брест Литовский договор предрешил судьбу Черноморского флота, его неизбежную и окончательную гибель”.
29 апреля на совещании представителей Черноморского флота прошла резолюция о передаче флота Центральной раде (в тот же день по иронии судьбы рада перестала существовать, а власть в Киеве перешла к “державе” гетмана Скоропадского). Над несколькими судами, стоявшими в Севастопольской гавани, взметнулись желто-голубые флаги. Тут же эсминец “Керчь”, который командовал старший лейтенант Кукель, поднял сигнал: “Позор и продажа флота”. Вечером по решению собрания моряков наиболее боеготовые корабли стали покидать главную базу. Они взяли курс на Новороссийск.
Берлин сразу же обвинил :Москву в нарушении одного из пунктов Брест-Литовского договора, в соответствии с которым суда российского флота обязаны не выходить из своих портов вплоть до завершения военных действий на Западе. Переговоры по этому вопросу ни к чему не привели. Кайзеровское правительство выдвинуло ультиматум: до 19 июня корабли должны вернуться в Крым для интернирования, в противном случае наступление германских войск будет продолжено по всему фронту.
Секретный протокол с Антантой
В.И.Ленин поручил Морскому генеральному штабу (МГШ) оценить ситуацию и представить соответствующие предложения. Тогда же начал развиваться сюжет, о котором умалчивают советские историки.
Начальник МГШ Евгений Андреевич Беренс срочно выехал из Москвы в Петроград, где созвал совещание бывших высших чинов Императорского флота. Отставные адмиралы и старшие офицеры пришли к заключению, что Черноморский флот необходимо затопить, чтобы не сдавать вчерашнему противнику.
Затем в посольства Англии, Франции и Италии — бывших союзников России по Антанте — направился капитан 1 ранга С.А.Кукель — старший брат В.А.Кукеля. Он ознакомил дипломатов с вердиктом, вынесенном на совещании авторитетов российского флота. Представители трех держав поддержали их решение и подписали совместный протокол. В нем, в частности, говорилось, что “переход в распоряжение Германии или ее союзников кораблей Черноморского флота, ныне находящихся в Новороссийске, повлек бы за собой значительное ухудшение, с нашей точки зрения, положения в Средиземном море... Поэтому уничтожение судов Черноморского флота, для предотвращения их перехода в руки наших врагов, является делом чрезвычайно важным и в высшей степени полезным для обеспечения нам успешного окончания войны”. Протокол был скреплен официальными правительственными печатями Великобритании, Франции и Италии.
Строки из досье
Отнюдь не случайно выбор лица для ведения переговоров с бывшими союзниками пал на С.А.Кукеля. Дело в том, что в момент Октябрьского переворота он, помощник морского министра Вердеревского, в связи с болезнью своего начальника, исполнял обязанности последнего. В день захвата власти большевиками матросы не стали арестовывать и.о. морского министра, а просто предложили Сергею Андреевичу покинуть кабинет. Сделать это С.А.Кукель отказался. Тогда революционные моряки вынесли его прямо в кресле из здания министерства. Для западных дипломатов капитан 1 ранга Кукель не был представителем совдепии, которую страны Антанты не спешили признавать, они видели в нем должностное лицо пусть и свергнутого, но в их понимании вполне законного Временного правительства.
Этот нюанс отчетливо осознавали в Кремле. Тем паче, что Совнарком, несмотря на подписанный со странами Четверного союза Брест-Литовский договор, пытался наладить отношения с Лондоном, Парижем и прочими проклинаемыми с газетных страниц и трибун столицами Антанты. Велись, в частности, довольно активные переговоры с британским дипломатом Робертом Локкартом (его позже объявили главой антисоветского заговора). Разумеется, подобные закулисные контакты противоречили провозглашенному В.И.Лениным отказу от двойной дипломатии, но вполне вписывались в практику большевизма. Оправдывая двуличную политику СНК, один из ведущих советских историков И.И.Минц писал в середине 40-х годов: “Эта тактика допускала принятие помощи от одной группы капиталистов, чтобы отбиться от другой”.
Но капиталисты тоже были не лыком шиты. В протоколе, подписанном в Петрограде представителями Англии, Франции и Италии, не только подтверждалась необходимость уничтожения Черноморского флота, но и содержался намек, что в случае передачи кораблей немцам “события на юге России могут иметь самые печальные последствия”. То есть Антанта недвусмысленно грозила интервенцией. Москва, Петроград, центральные и северные районы тогда бы остались без хлеба, угля и нефти (в начале гражданской войны так и случилось). Понятное дело, Совнарком не устраивала подобная перспектива.
24 мая Е.А.Беренс после многостороннего обсуждения проблемы в МГШ, а также опираясь на решения совещания в Петрограде и выводы совместного протокола Антанты, передал председателю Совнаркома доклад. “Германия желает во что бы то ни стало завладеть нашим флотом, — отмечалось в нем. — Дальнейшие с нашей стороны попытки разрешить вопрос переговорами при вышеизложенных условиях дают только Германии возможность выиграть время и явно ни к чему не приведут. Наши суда в Новороссийске попадут даже не Украине, а Германии и Турции и создадут этим в будущем господство их на Черном море... Уничтожение судов в Новороссийске надо произвести теперь же, иначе они несомненно и, наверное, полностью или в части попадут в руки Германии или Турции”.
Полагаю, эти строки дались Евгению Андреевичу непросто. Е.А.Беренс, прокладывавший курс крейсера “Варяг” в бою с японской эскадрой при Чемульпо, был патриотом и человеком чрезвычайно щепетильным в вопросах чести.
Строки из досье
Как сообщил проживающий в Таллине Владимир Беренс, тщательно изучающий генеалогию своей фамилии, история рода российских Беренсов берет начало от пивовара из Ростока Ганса Беренса. Его сын Ганс Генрих в 1653 году перебрался в Ригу. Правнук пивовара — Адам Генрих_ военной службой приобрел дворянство, а через брак с Катериной фон Раушет — заводы в Обухове под Москвой. Внуком Адама Генриха был Евгений Андреевич Беренс-старший, адмирал российского флота. После окончания Морского корпуса он в 1828-30 годах участвовал в кругосветном плавании на транспорте “Кроткий”. В 1834-36 годах предпринял вторую кругосветку на транспорте “Америка”. В 1837-39 годах, командуя кораблем “Николай”, совершил рекордный по тем временам переход из Кронштадта вокруг мыса Горн в Русскую Америку (за 8 месяцев и 6 дней) и обратно (за 7 месяцев и 14 дней). Участвовал в Крымской войне. Был старшим флагманом Балтийского флота. Его внуки — Евгений Андреевич и Михаил Андреевич тоже избрали карьеру морских офицеров.
После боя при Чемульпо старший штурман “Варяга” Е.А.Беренс не сомневался, что за данное им согласие на затопление крейсера он вместе с другими офицерами понесет наказание, поскольку таким образом уклонился от продолжения борьбы с противником. Однако Родина по достоинству оценила заслуги Евгения Андреевича. Николай II пожаловал ему орден Святого Георгия, который являлся в Российской империи высшей офицерской наградой за проявленную личную воинскую доблесть.
После Октябрьского переворота капитан 1-го ранга Е.А.Беренс на собрании личного состава Морского генерального штаба большинством голосов был избран начальником. Под руководством Евгения Андреевича МГШ разработал знаменитую Ледовую операцию по перебазированию весной 1918 года Балтийского флота из Ревеля в Гельсингфорс, а затем оттуда в Кронштадт, что позволило спасти от захвата немцами более 200 кораблей.
И вот буквально через месяц после успешного завершения Ледовой операции Евгению Андреевичу пришлось готовить новое решение, на этот раз о потоплении флота. 28 мая Ленин написал на докладе Беренса резолюцию: “Ввиду безысходности положения доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно”.
Телеграммы, заключающие друг друга
Для исполнения директивы о потоплении эскадры Совнарком направил в Новороссийск члена коллегии Наркомата по морским делам И.И.Вахрамеева. Туда же по указанию Ленина должен был прибыть из Царицына И.В.Сталин. Но тот указание Ленись проигнорировал. Судя всему, будущий “отец народов” не считал необходимым затопление флота. Подобной точки зрения придерживались и многие другие большевики, непосредственно отвечавшие за осуществление операции.
Незадолго до принятия СНК окончательного решения командующий Черноморским флотом М.П.Саблин был отозван Москву. Перед отъездом, прощаясь с офицерами, он сказал: “История не забудет момента, когда вы, доблестно бросив свои семьи и имущество в Севастополе, ушли в Новороссийск почти без всякой надежды на лучшее будущее, только затем, чтобы флот не достался в руки врагу.
События могут развернуться так быстро, что к моменту, когда будет решаться судьба флота, я не успею вернуться к вам. Но я спокоен за флот и за вас, так как передаю командование доблестному капитану 1-го ранга Тихменеву, которого я знаю давно, с которым много плавал, взгляды которого на службу совершенно совпадают с моими собственными и в личные качества которого я твердо верю”. Другими словами, Саблин не сомневался, что флот придется топить. Требовался только приказ. Однако командир линкора “Воля” А.И.Тихменев не проявил тех личных качеств”, в которых был уверен комфлота.
К “смятению умов” привели новороссийскую эскадру две полученные по радио из Москвы телеграммы. Первая, переданная открытым текстом под номером 140, излагала условия германского ультиматума и предписывала флоту во избежание "новых испытаний и кровопролития” 19 июня быть в Севастополе. Завершающая депешу фраза гласила: “Все, не исполнившие приказания власти, избранной многомиллионным трудовым народом, будут считаться вне закона” — то есть преступниками.
Следом под номером 141 поступила шифрованная телеграмма. В ней говорилось, что Советская Республика не верит бумажным гарантиям Берлина относительно возвращения российских кораблей после завершения войны, а посему Совнарком предписывает флот затопить еще до истечения срока германского ультиматума. Завершающая часть шифровки в точности повторяла слова открытого радио.
Среди делегатов кораблей, собравшихся для ознакомления с телеграммами из Москвы, стали раздаваться голоса: “На нас хотят свалить вину за потопление флота, нас хотят поставить вне закона”... Комиссар Черноморского флота Н.П.Глебов-Авилов стал довольно путано объяснять, что-де первая телеграмма — условная, рассчитанная на перехват немцами и введение в заблуждение германского командования, и исполнению не подлежит, а вот второй — секретной директиве надлежит неукоснительно следовать. Однако Тихменев упорно продолжал твердить о непонимании взаимоисключающих приказов.
И тут начались разброд и шатания. Решено было поставить на голосование несколько предложений. Предложение о возвращении в Севастополь не получило ни одного голоса. Зато популярный лозунг “Сражаться до последнего снаряда!” в ходе опроса стал набирать сторонников. Похоже, что он был по душе Вахрамееву и Глебову-Авилову. Во всяком случае комиссары высокого ранга не проявили достаточного усердия для выполнения распоряжения Совнаркома. По замечанию В.А.Кукеля, “хорошие намерения Советской власти ее представителем Вахрамеевым проводились в Новороссийске довольно неумело и примитивно”.
Вскоре Глебов-Авилов и Вахрамеев и вовсе скрылись из Новороссийска, больше их в городе не видели. В “Рассказах мичмана Ильича” Ф.Ф.Раскольников, в спешном порядке направленный Лениным на Черноморский флот, вспоминал:
“Поздно вечером на станции Тоннельной я встретился с экстренным поездом Вахрамеева. Войдя в вагон, я застал Вахрамеева, Глебова-Авилова и еще двух ответственных работников из Новороссийска.
— Куда вы едете? — взволнованно, обращаясь ко мне, спросил рыжеусый Вахрамеев. — Вас на вокзале ждут и обязательно расстреляют. Нас ловили по всему городу, мы едва убежали.
— Лучше поедемте с нами в Екатеринодар, — меланхолично процедил Глебов-Авилов, протирая платком снятые с носа очки, — там есть прямой провод, и мы будем по телеграфу отдавать приказания о потоплении флота”.
Так осуществлялась большевистская линия на загнанном в угол флоте. Хотя комиссарам в Новороссийске, во всяком случае тогда, ничто не грозило. Иначе им просто не дали бы “убежать” из города на специальном поезде.
Брошенный на произвол судьбы высокопоставленным представителем Наркомата по морским делам и главным комиссаром флота, личный состав эскадры стихийно митинговал, а исполнение директивы Ленина становилось все более проблематичным. Масла в огонь разногласий подлил председатель ЦК Кубано-Черноморской республики большевик А.И.Рубин. Он призывал моряков не выполнять приказания центра и оказать вооруженное сопротивление немецкому наступлению. Прибывший вместе с ним представитель фронтовых частей Кубано-Черноморской республики (по описанию Кукеля, “какой-то разбойничьего вида субъект, увешанный револьверами”) вообще пригрозил: “Если же флот себя потопит, то фронт при-дет в отчаяние, и я заявляю, что вся армия в количестве сорока семи тысяч» повернет свой фронт на Новороссийск и подымет всех до одного моряков на свои штыки”...
Красивый лозунг “Сражаться до последнего снаряда!” был абсолютно невыполним, так как на кораблях этих самых снарядов насчитывались единицы.
Некоторые офицеры принялись склонять матросов к возвращению в Севастополь. Что подтолкнуло их к этому шагу? Безусловно боязнь оказаться “вне закона” и очевидно личные мотивы — то, что Кукель называл “личным интересом”: у большинства офицеров да и у многих матросов в Севастополе остались семьи...
Несомненно, сильный импульс к перемене настроений в офицерской среде дало событие, случившееся в первопрестольной. Во второй половине мая в Москве был арестован начальник морских сил Балтийского моря (комфлота) А.М.Щастный. Именно Алексей Михайлович руководил осуществлением беспримерной Ледовой операции и вдруг оказался в застенках Ревтрибунала.
Строки из досье
Чем же Щастный провинился перед Советской властью? Он отличался независимостью взглядов и суждений, что вызывало раздражение Л.Д.Троцкого. Как стало известно позже, главной причиной конфликта между Щастным и Троцким были разногласия по вопросу уничтожения кораблей Балтийского флота в случае наступления германских войск на Петроград. Наркомвоенмор распорядился подготовить суда к взрыву и составить список лиц, которым следует выплатить денежное вознаграждение за участие в этой операции.
По свидетельству главного комиссара Балтфлота И.П.Флеровского, на совещании в Москве Щастный сказал Троцкому: “Отдайте приказ об уничтожении, мы,| плача, его выполним, приказ ведь не обсуждают. Но я вам со всей ответственностью заявляю, что на флоте не найдется ни одного уважающего себя человека, который бы позарился на эти наградные тридцать серебреников”. Троцкий рассвирепел и, стуча кулаком по столу, Пригрозил адмиралу расстрелом. “Ну и черт с вами, стреляйте. Лучше умереть, иметь дело с вами”, — ответил Щастный. Тут же Алексея Михайловича арестовали.
В Ревтрибунале единственным свидетелем по делу выступал Троцкий. 22 июня Щастного расстреляли за "контрреволюционную деятельность”. Казнь командующего Балтфлотом всколыхнула общественность. Бывший соратник Ленина и один из ведущих деятелей российской социал-демократии Л.Мартов назвал расправу над Щастным “кровавой комедией человекоубийства”,. И даже большевик П.Е.Дыбенко — первый советский нарком по морским делам откликнулся на расстрел Щастного гневным письмом. “Мы не повинны в этом позорном акте восстановления смертной казни и я знак протеста выходим из рядов правительственных партий, — писал он. — Пусть правительственные коммунисты после нашего заявления-протеста ведут нас, тех, кто боролся и борется против смертной казни, на эшафот, пусть будут и нашими гильотинщиками и палачами”. Павел Ефимович попал на эшафот в 1937 году, а задолго до этого, увы, все-таки переменил отношение к “революционному террору” и подписал не один смертный приговор. Однако его тогдашняя реакция на убийство Щастного показательна...
Против него было выдвинуто чудовищное по своей иезуитской изощренности обвинение: “Щастный, совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти”. К середине июня весть о готовящемся судилище над командующим Балтийским флотом, конечно же, докатилась до Новороссийска. “Если собираются расправиться с Щастным, то как поступят с нами, когда будет потоплен Черноморский флот?” — наверняка этот вопрос мучил многих.
Все это, конечно, не оправдывает, но объясняет поступки тех, кто думал о сдаче в плен немцам. Во всяком случае А.И.Тихменев, будучи уже в эмиграции, утверждал, что он не задумываясь потопил бы весь флот, если бы знал о содержании протокола, подписанного представителями дипломатических миссий союзников.
Кто исполнил последний долг
16 июня был проведен еще один референдум среди личного состава эскадры. Чуть более 500 человек проголосовали за уход в Севастополь, 450 — за потопление, а около тысячи воздержались. На совещании у флагмана старший лейтенант Кукель выступил против решения командующего. Его поддержали командиры эсминцев “Гаджибей” — лейтенант Алексеев, “Лейтенант Шестаков” — мичман Анненский и ряд других офицеров.
Утром 17 июня Новороссийск покинули линкор “Воля”, вспомогательный крейсер и 8 эсминцев. Над “Керчью”, а затем и над другими кораблями, оставшимися в гавани, поднялись флажные сигналы “Позор изменникам России”. А накануне вечером к Кукелю наведался председатель судового комитета “Воли” М.Глаз. Он призывал командира “Керчи” догнать уходящую часть эскадры, когда та снимется с якоря, потопить торпедами “Волю” и тем самым вынудить корабли вернуться. Это предложение было категорически отвергнуто. По свидетельству В.Д.Бонч-Бруевича, Ленин расстроился, узнав о “нерешительности” Кукеля. “Жаль, что наши сплоховали и не открыли огонь по уходящим в Севастополь, — сетовал Владимир Ильич. — Изменников, предателей нельзя было отпускать”. Владимир Андреевич на сей счет придерживался иного мнения: “Отказ (торпедировать “Волю”-—А.М.) был мотивирован тем, что этические чувства не позволяют нам погубить такое большое количество людей, тем более, что все равно им придется впоследствии отдать отчет в своем поступке перед историей русского флота”.
После ухода соединения Тихменева, как указывается в последнем издании энциклопедии “Великая Октябрьская Социалистическая революция” (1987 год), “осуществить затопление коммунисты флота поручили команде эсминца “Керчь”, руководство операции — его командиру В.А.Кукелю-Краевскому. Это утверждение неверно. Коммунисты никому ничего не поручали.
Строки из досье
В 1923 году в Петрограде небольшим даже для того времени тиражом в тысячу экземпляров вышла в свет брошюра В.А.Кукеля “правда о гибели Черно-морского флота в 1918 году” (строки из нее уже цитировались выше). Поводом для ее написания послужила книга капитана 2-го ранга Г.Н.Графа “На “Новике”. Балтийский флот в войну и революцию”, опубликованная в Мюнхене в 1922 году. В ней оказавшийся в эмиграции бывший старший офицер знаменитого эсминца “Новик” на основе личных впечатлений рассказывает о событиях первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций. Книга и сейчас представляет несомненный интерес (ее переиздание заявлено в планах Воениздата). Однако заключительная часть труда Графа, касающаяся судьбы Черноморского флота, полна искажений. Оно и понятно. Последняя глава опиралась на свидетельства тех, кто предпочел пленение потоплению.
Владимир Андреевич, излагая свое видение событий, подчеркивал, что “будучи беспартийным морским специалистом, я... задался целью осветить лишь принципиальный вопрос: “Как должен был бы поступить в мае-июне 1918 г. кадровый офицер Черно-морского флота, считаясь с военно-морской этикой, освященной двухсотлетними военно-морскими традициями старого флота, не касаясь политической обстановки в рассматриваемый период?”
Да, расстановка политических сил тогда мало занимала В.А.Кукеля. В момент драматических событий на Черноморском флоте он явно не питал особых симпатий к каким-либо партиям и группировкам.
Когда Владимир Андреевич 16 июня вернулся на свой эсминец с последнего делегатского собрания, он созвал экипаж корабля и обратился ко всем желающим помочь ему “исполнить последний долг перед Черноморским флотом”: затопить “Керчь” и те суда, “которые сами этого сделать будут не в состоянии”. “Результат был ошеломляющий, — отмечал Кукель, — вся команда до одного поклялась затопить не только свой миноносец, не и другие корабли и заявляла, что ни один человек не уйдет с корабля”.
17 июня поздним вечером на “Керчи” состоялось совещание офицеров — наиболее активных противников сдачи флота немцам. Для них, по замечанию Кукеля, “не все было втоптано в грязь: они не хотели бросить флот на произвол торжествующего противника. Их честь не зависела от случайных, часто внешних перемен. Она была и осталась при них. На этом совещании утвердили план затопления оставшихся в Новороссийске кораблей. Ценные рекомендации дал Кукелю флагманский инженер-механик флота генерал-майор В.Ф.Берг, умолявший “помнить пример Порт-Артура и топить суда так, чтобы противник не мог бы ими воспользоваться”. Для достижения этой цели советовал прежде всего подрывными патронами вывести из строя турбины и машины.
Строки из досье
Следует заметить, что В.Ф.Берг не симпатизировал большевикам. Совсем наоборот. Ф.Ф.Раскольников писал о нем: “Антисоветски настроенны! инженер-механик Берг широкоплечий и низенький седой старичок, неразборчиво буркнул мне вслед какое-то крепкое ругательство”. А вот свидетельство Н.З.Кадесникова, который в своей брошюре ‘Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом”, изданной в Нью-Йорке, отмечал: “В (самые тяжелые периоды гражданской войны, когда постоянно остро чувствовался недостаток необходимого технического материала и еще больше нужных специалистов, — стоически бессменно, с исключительной выдержкой и успехом, технической частью Белого флота на Юге России руководил флагманский инженер-механик В.Ф.Берг”.
План офицеров поддержали оставшиеся на кораблях рядовые моряки, в том числе и большевики, которые, однако, отнюдь не принадлежали к числу официальных вожаков. Касаясь участия большевиков в потоплении кораблей, Кукель указывал: "Если коммунистов к этому обязывала их партийная дисциплина, то нас — воинское воспитание, которое всеми в свое время было получено, чувство чести и патриотизма".
Перед самой развязкой в Новороссийск прибыл С.Ф. Раскольников. В 5 часов утра 18 июня он появился на борту “Керчи”. Его поразили порядок и чистота на корабле: “Через несколько часов миноносец должен был погрузиться на дно моря, но пока он продолжал жить своей привычной, повседневной жизнью, и авральные работы, предусмотренные судовым расписанием, выполнялись с точностью исправного часового механизма”. Здесь и состоялось знакомство Ф.Ф.Раскольникова и В.А.Кукеля, которое позже переросло в прочную дружбу.
С “Керчи” Федор Федорович отправился на линкор “Свободная Россия”, чей экипаж проявлял колебания, а Владимир Андреевич приступил к выполнению операции “самоубийство флота”. Эсминец “Лейтенант Шестаков” начал буксировать корабли на внешний рейд. На их мачтах был поднят сигнал “Погибаю, но не сдаюсь”.
Тем временем Раскольников уговаривал команду дредноута дать согласие на его потопление. В поддержку этого решения проголосовала подавляющая часть оставшегося экипажа. По словам Кукеля, благодаря Раскольникову в среде “окончательно уже деморализованных масс появился резкий перелом”.
К 16.00 все стоявшие прежде в гавани корабли сосредоточились на рейде. Первую торпеду “Керчь” выпустила по эсминцу “Фидониси”. Вскоре корабль с Андреевским флагом на гафеле скрылся под волнами. Вслед за “Фидониси” с открытыми кингстонами в пучину один за другим погрузились другие миноносцы. Затем настала очередь “Свободной России”. Только после попадания четвертой торпеды “Керчи” громадный линкор затонул. “Незабываемой стоит перед моими глазами картина гибели дредноута “Свободная Россия”, — писал Кукель, — вся команда “Керчи” — на верхней палубе мрачно и молча смотрит на переворачивающийся вверх килем гигант. Головы всех обнажены. Мертвенно тихо. Слышны только тяжелое дыхание, глухие вздохи и сдерживаемые рыдания”.
Через несколько минут Кукель приказал дать ход. “Керчь” взяла курс на Туапсе. 19 июня в 4.30 утра команда затопила эсминец в полутора милях от маяка Кодош. А перед этим в эфир полетела радиограмма: “Всем. Всем. Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец “Керчь”. Радиограмма была принята, и на следующий день ее текст появился в газетах.
После драмы
Некоторое время В.А.Кукель скрывался в Кисловодске и Пятигорске, поскольку германское командование обещало громадное вознаграждение за голову Владимира Андреевича. Потом вместе с будущей своей супругой — Марией Александровной Ильенко решил пробираться в Астрахань. После мучительного путешествия по раскаленным солнцем степям Прикаспия они добрались до Черного Рынка. Там дозор красных чуть не расстрелял Кукеля. Его приняли за лазутчика белых. Спасло то, что старшего лейтенанта узнал бывший черноморский матрос, принимавший участие в июньских событиях в Новороссийске. Благодаря его заступничеству, казнь не состоялась. Кукеля с невестой на рыбацкой шаланде отправили в Астрахань. Там Владимира Андреевича зачислили рядовым матросом Астраханско-Каспийской военной флотилии, но уже осенью он стал начальником ее южного речного отряда.
Строки из досье
С июня 1919 года Кукель — начальник штаба Волжско-Каспийской флотилии, которой командовал Раскольников. За взятие форта Александровский его наградили орденом Красного Знамени. При участии Кукеля была спланирована дерзкая десантная операция по захвату иранского порта Энзели, где скрывались корабли белого флота на Каспии. Потом служил на Балтике, а с апреля 1921 года Владимир Андреевич — на дипломатической работе в Афганистане. Вернулся на флот в 1929 году. Командовал базой морской пограничной охраны в Севастополе, затем принимал новые- сторожевые корабли в Италии, которые привел на Дальний Восток, где был назначен начальником Морской пограничной охраны.
Капитана первого ранга В.А.Кукеля-Краевского сотрудники НКВД арестовали прямо в его рабочем кабинете в ночь на 18 сентября 1937 года. Обвинение выдвинули довольно стандартное, шпионаж в пользу иностранных разведок. Тем, кто состряпал дело, не требовалось напрягать воображение. “Компромата” в биографии Владимира Андреевича хватило бы не на одно, а на добрый десяток подобных дел: потомок старинной дворянской фамилии, служивший в Императорском Российском флоте, человек, исполнявший обязанности командующего Балтийским флотом в 1921 году, когда в Кронштадте вспыхнул антибольшевистский мятеж моряков (очевидно, “этические чувства” не позволили ему, как когда-то с “Волей”, круто расправиться с сослуживцами), неоднократно выезжавший в другие страны, наконец, близкий друг Ф.Ф.Раскольникова, которого Сталин с июля 1927 года безуспешно пытался вызвать из заграничной командировки для расправы. 19 октября 1938 года В.А.Кукеля-Краевского расстреляли как врага народа. По личному распоряжению Сталина брошюру командир “Керчи” изъяли из библиотек и уничтожили.
Судьба старшего брата Владимира Андреевича сложилась счастливее. Сергей Андреевич ушел с флота. Был одним из авторов плана ГОЭЛРО, заведовал отделом электрификации Главэлектро ВСНХ, многие годы преподавал в МВТУ им.Баумана.
Евгению Андреевичу Беренсу тоже удалось избежать сталинских застенков — он просто не дожил до кровавых времен массового террора, а умер своей смертью от рака в 1929 году.
Иная доля выпала его брату Михаилу Андреевичу Беренсу, оказавшемуся по другую сторону баррикад. Ему довелось быть последним командующим эскадрой Черноморского флота (значительную ее часть составляли корабли соединения Тихменева, сдавшегося немцам), уведенной белыми из Крыма в тунисский порт Бизерту. Это по его приказу 29 октября 1924 года — на следующий день после признания Парижем Советского Союза— в 17 часов 25 минут на российских судах в Бизерте прозвучала команда: “На флаг и гюйс”, а спустя минуту — “Флаг и гюйс спустить”. И Андреевские стяги заскользили вниз по флагштокам.
Так была подведена черта под историей старого Черноморского флота.