Наш танковый батальон принял первый бой ранним утром 4 февраля 1995. Под прикрытием густого тумана и сумерек противник практически вплотную подошел к нашим позициям. Пехоты не было, она выполняла другую задачу. Я не знаю что это было и почему. Просчет командования? Недооценка противника? Переоценка собственной мощи? Как бы то ни было танковая рота примерно из 9 машин, одна брдм взвода технического обеспечения и БМП начальника штаба танкового батальона капитана Султанова удерживали перекресток. Взвод связи из нескольких человек и я, санинструктор, составляли десант. С нами были еще какие-то небольшие группы не то разведки, не то спецы - мужики среднего возраста. Мне кажется они вообще были не из нашего полка, поскольку полк состоял на тот момент сплошь из срочников, контрактников еще не было. Эти ребята были на БРДМ и (тут я не уверен, прошло очень много времени) на БТР. Именно они вели бой на этом перекрестке накануне, 3 февраля, когда наша колонна въехала на него. Я был в десантном отсеке БМП. Слышна была пальба, но был ли реальный бой, как описывает Скипский в своих воспоминаниях, я не знаю. Если и так, то совсем скоротечный и какого-то существенного сопротивления не было. Мы увидели уже последствия, которые я описал в книге. Писал без домыслов, как было на самом деле. Некоторые острые и болезненные моменты мне пришлось сгладить или обойти, поскольку говорить об этом здесь, посреди мирной, нормальной жизни, считаю нельзя. Там, на войне, все видится иначе. Тем, кто воевал, тем более воюет сейчас, это понятно. Объяснить это остальным для меня может оказаться непосильной задачей. Просто примите на веру. Война меняет человека. Выедает, испепеляет его душу, иссушает сердце. Вернуться к нормальной мирной жизни после всего - все равно, что родится заново. Происходит это в муках, болезненно. Порой мне кажется, что все мы, кто вернулись с войны, все те кто еще вернется с этой войны (СВО) на самом деле давно убиты, вмерщли в тот снег, лед, вдавлены в раскисший чернозем и захлебнулись дождями под чужим небом. И я нынешний - совершенно другой человек, сохранивший обрывочные воспоминания чьей-то чужой жизни.
Из книги "Взгляни моими глазами.1995".
...Словно по команде, не сговариваясь, мы идем к нашим погибшим товарищам. Шаман уже там. Он стоит на коленях и воет по-бабьи:
– А-а-а-а-а-а!.. А-а-а-а-а-а!.. Стас!.. Что я твоей матери скажу?! Как я ей в глаза смотреть буду?! А-а-а-а-а-а!..
Мертвые лежат смиренно. Обступив их, мы стоим молча. Насупились. Комкаем шапки в руках. Февральский воздух холодит бритые затылки, и легкий ветерок шевелит наши чубы. Низко над нами склонилось чеченское небо, спящие деревья в лесопосадке тянутся к нему. Неподалеку догорает танк с сор- ванной башней. Эта картина отпечатывается в моем сознании. Кажется, что я никогда уже не смогу стереть ее из своей памяти. Подходит комбат. На его лице задумчивость. Он жует жел- ваками и долго молчит. Затем произносит только одну фразу:
«Это война, ребятки». И уходит.
Подходят другие офицеры и солдаты, стоят, смотрят и тоже расходятся. Шаман осматривает карманы своего друга. Записная книжка, ручка, карамелька и в серую клетку носовой платок – в нем что-то завернуто. Шаман разворачивает ткань – это значки «Гвардия», «Отличник Советской армии», «Специалист» 1-й степени и «Воин-спортсмен», 2-й разряд. Вот и все солдатское имущество.
К перекрестку подогнали штабной БТР и загружают на него убитых. До него метров двести. Вчетвером, взявшись кто за руку, кто за ногу, мы несем тела к перекрестку. Спотыкаемся, пыхтим. Рука Зверя все время выскальзывает из моих рук, того и гляди выроню.
Мне никогда не приходило в голову, что мертвое тело так трудно поднять, а тем более нести – словно кисель, плоть выскальзывает из рук, невозможно удержать. Вчетвером мы, живые, с трудом несем одного мертвого. Добравшись, кое-как поднимаем его на БТР. Там уже лежат поперек брони несколько убитых. Сколько их там – пять, десять? Грязные руки со скрюченными пальцами безвольно свисают вниз, торчат подошвы облепленных грязью солдатских кирзовых сапог.
Снова идя к арыку, видим, как навстречу несут Серегу Станишевского. Запрокинутая голова качается у самой земли. Обернувшись, провожаем его взглядами. И потом, вернувшись, подхватываем Стаса. Мне досталась нога, я подхватываю ее под колено. Она разгибается, выскальзывает. Вторая нога у Муравья, и ему тоже не удается удержать ее:
– Пацаны, погодите, перехватиться нужно.
Опускаем погибшего на спину и беремся за гачи его штанов. Вроде получше. Брехня в фильмах, когда показывают, как один человек несет бездыханное тело товарища – мы вчетвером еле справляемся. Отдаем тело еще одного нашего товарища и молча шагаем к нашей «бэхе».
Дорога, по которой мы сейчас идем, обильно покрыта грязевой жижей. И не подумаешь, что под ней асфальт. Когда проходим мимо разбитой легковушки, я спотыкаюсь, зацепившись носком сапога за какую-то веревку. Чуть не падаю. Ругаюсь. Оборачиваюсь посмотреть, за что зацепился – это кишки! Человеческие кишки, которые перемешаны с грязью. Тело, раздавленное и расплющенное, словно по нему проехал каток, вмято в коричневую жижу. Сейчас оно напоминает вырезанный из картона и обезображенный силуэт человека. У него была голубая джинсовая куртка на меху и спортивные штаны с продольными синими и красными полосками. Что-то, что есть во мне, какая-то незнакомая часть меня, хочет рассмотреть лицо, похожее на безобразную плоскую маску, но сознание противится. Взгляд лишь касается его и испуганно скользит в сторону.
Когда возвращаемся, то все уже ощущается по-другому. Затишье. Только слышны приглушенные звуки танковых двигателей, тех, что за домом и на перекрестке. Откуда-то понабежало народу, который толпится возле БРЭМ и во дворе дома. Там, у костра, что-то разогревают на огне. Кипит чай в ведре. Гус- то пахнет соляркой и тушенкой. Неподалеку на гравийке две БМП – пыхтят выхлопами. Мотострелки смешались с нашими – бродят, о чем-то разговаривают. Зампотех сидит на все той же расстеленной плащ-палатке с отрешенным видом. Прислонившись спиной к катку «брэмки», расставил согнутые в коленях ноги и, загребая стреляные гильзы, бросает их по одной в стоящий в нескольких шагах перед ним АГС. И все как-то обыденно. Спокойно. Будто ничего и не было. Только все еще догорают танки….
Слышу из-за спины окрик Долгополова и оборачиваюсь:
– Медицина, может, сходим на чеченов поглядим? Там их человек двадцать по посадке валяется.
– Зачем?
– Так. Интересно же. Может, мы кого-то из них грохнули.
– И как ты это узнаешь? На них написано, что ли?
– Да не бзди! Они не укусят. Мертвые не кусаются, – Юрка, скривившись, хихикает своей шутке. Видимо, доволен ею.
– Не… Не хочу. Что я, трупаков не видал, что ли? Да я еще в морге на них насмотрелся, когда в училище учился.
Это я сильно преувеличиваю. В морге я был лишь раз на первом курсе медучилища, и увиденное тогда оставило надолго отпечаток в моей памяти, а специфический сладковатый запах разлагающейся плоти мерещился мне несколько дней так, что я не мог есть мясо. Нет, теперь я не боюсь покойников. Только что на танкистов смотрел. Но это другое. А сейчас боюсь, что запомню лица, убитых нами и буду видеть их в снах. Не хочу этого.
– Медицина, кончай! Айда посмотрим, может, трофей какой найдем. Видал АГС? – Юрка кивает на стоящий перед капитаном автоматический гранатомет. – Во-о какая махина. Это нас с него обстреливали. Повезло, что пуля попала в затворную раму и заклинила его, а то кранты бы нам. Пошли, не ерепенься.
– Не, Юрец, ты сам давай, если хочешь. Не боишься? Сниться будут….
– Я их живых не боялся – че мне мертвые?
Он уходит к дому, и вскоре вместе с Муравьем они скрываются в зарослях кустарника. Я же остаюсь в некотором замешательстве.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995".
Предыдущий фрагмент - в моем профиле.